Книга Белокурый. Король холмов, страница 287 – Илона Якимова

— Более чем, старина, — сказал он, опершись Тому на плечи, — пошли, ребятки.

Он был дома, вне закона на своей земле, под угрозой казни за измену, без прав и денег, без людей и власти, в чужом тартане и в костюме с чужого плеча, но какое это имело значение… он ощущал себя так, словно время, остановившееся два года назад и замершее в бессмысленности, влилось в жилы свежей кровью, горячим теплом, хмелем жизни и мелкими льдинками близкой гибели. Это пьянило крепче виски, слаще женщины. Едва Джеймс узнает, что он вернулся — и начнется потеха…

Ватага оборванцев пересекла отмель, вскарабкалась на берег, пропала в холмах.

Привал сделали до Трапрейна.

Босуэлл сидел на сухой кочке, завернувшись в подмокший плед, Бернс был выслан к Хейлсу, оповестить, навести мосты.

— Ваша милость, лэрд, дозвольте мне, а? — долговязый, светловолосый Том Тетива, переминаясь с ноги на ногу, стоял перед графом с просительным выражением лица. — А то, кто его знает, что там на уме у гарнизона.

— Да ни к чему, Том, еще успеешь, — Молот и Щеколда подскочили с земли на мягкий стук копыт лошадей, ведомых шагом, граф не обернулся. — Вот МакГиллан и знает.

В глазах у Йана МакГиллана стояли слезы. Босуэлл ничего не сказал, только похлопал того по плечу. Горец пришел с двумя галлоуэями, суточным запасом провизии, парой пистолей и клинком. Великолепный арсенал, чтоб завоевать замок своих отцов одним махом. Разожгли огонь, грелись, разговаривали, пили до темноты… виски! Господи ты Боже мой, никогда б не подумал, что так соскучился по этому вкусу, словно по молоку кормилицы. Глаза Босуэлла в сумерках тоже подозрительно разъедало не только от дыма. Дела обстояли проще, чем он полагал, а, впрочем, Джон Хепберн писал о том же самом: гарнизон в Хейлсе был прежний, родной, а вот коменданта король поставил своего, и своих людей присылал для сбора налогов. Люди Стюарта побывали на Михайлов день, вымели все, что можно, из кладовых, однако до весны уже не появятся.

— Дыра в спорране — не дыра в голове, — пожал плечами Белокурый. — Справимся. Главное, чтоб языки за зубами держали.

К Хейлсу подошел ночью, с воды, на лодке, спрыгнул на берег у Восточной башни, едва не оступившись на мокрых камнях, нашарил задвижку на двери… постучал, перекинулся парой слов, когда открылась черная щель, проскользнул внутрь. В течение часа все было кончено в спящем замке — немногие люди короля Джеймса обезоружены, связаны, обошлись без единой капли крови.

— Что с ними, ваша милость? — осведомился управляющий Роберт Бэлфур.

Толстяк лучился счастьем при мысли, что Хейлс вернулся в руки подлинного господина.

— А в башню их, там, под голубятню, кормите изредка, пусть покукуют пока… и чтобы никаких разговоров, Роберт, никаких слухов, понятно? Жить как жили, ничего не произошло.

Бэлфур, усмехаясь, послал девушек прибраться в покоях его милости, пока парни тащили вниз, в холодную, из тех же покоев коменданта короля, взятого с постели в одном исподнем.

Ничего не случилось, как же!

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, ноябрь 1542

Те планы, что строил он в Венеции, на постоялом дворе наискосок от Санта-Мария-Матер-Домини, а после — приходя в себя после отравы в доме Аретино — где они? Вернувшийся на родину, расчетливый и уравновешенный, полный огня под покровом сдержанности, что он был принужден делать? Снова ждать, снова залечь в своем логове. Всякий день вносил новую смуту в людей и обстоятельства вокруг. Войну нельзя оттянуть, а потому придется в нее вступить — и добить вместе с победителем того, кто проиграет. Штандарт восстания, если Джеймс не простит его, легче поднять на поле боя, над телами павших.