Книга Клятва Хана, страница 34 – Наташа Айверс

— Моя. Только моя.

Ли Юн подняла глаза. На мгновение их взгляды встретились — и в этом молчаливом соприкосновении вспыхнула искра. Что-то дрогнуло глубоко внутри — не страх, не смятение, а тихая, упрямая сила. Она не отвела взгляда. Не склонила головы. Осталась — прямой и неподвижной, как стрела, готовая взлететь.

И в сердце её отозвались его слова: «Моя. Только моя,» теплой волной разливаясь под кожей, пропитывая каждую клеточку.

Но вместе в той части души, где жило несломленное детское сердце, вспыхнула другая мысль — дерзкая, горячая, как дыхание вольного ветра: «Нет,» — ответила она ему беззвучно. — «Это ты — мой. Мой хан. Моя степь. Мой выбор. Если я так решу.»

Она не улыбнулась. Только незаметно распрямила плечи, чуть выше подняла подбородок — в вызывающе нежном жесте, полном упрямства, гордости и права быть собой.

И Баянчур это увидел. Почувствовал. В его груди что-то глухо сжалось — не от ярости, не от желания, а от гордости. «Его женщина.» Жена. Упрямая. Непокорная. Такая, какую только степь могла подарить воину — и которую невозможно было сломить.

Он с трудом сдержался, чтобы не коснуться её. Не провести ладонью по щеке, не схватить эту дерзкую, тихую силу — ту, которую так хотелось удержать и спрятать в ладонях. Навсегда.

Поднялся ветер. Степь вздохнула. И праздничный вечер начался.

Посол говорил речи о вечной дружбе между Тан и Уйгурами, о скорой отправке новых купеческих караванов. Но сам краем глаза наблюдал. Не за Каганом. И не за знатью.

За наследным ханом. И за императорской дочерью.

Баянчур сидел среди мужчин, ближе к Кагану — спокойно, прямо, ни разу не повернув головы. Но его внимание окутывало жену, как невидимый щит. Ни один взгляд, ни одно слово не могли достичь Ли Юн, чтобы он этого не заметил. И каждый раз, когда чей-то взгляд, чья-то речь касались её, его глаза темнели — медленно, тяжело, как небо перед бурей.

Он охранял её. Даже не осознавая этого до конца. Посол отметил про себя это и подумал:

«Император мудр. Этот брак может оказаться прочнее любого договора».

Весь ужин Баянчур держал себя в руках. Как всегда. Безукоризненно. Спокойно. Но посол всё равно увидел то, что было скрыто от остальных: пламя под бронёй. И тонкую, едва зримую нить, уже протянувшуюся от сердца воина — к той, что ещё недавно была чужой принцессой, отданной ему по брачному договору.

Когда закат окрасил небо в цвета выжженной меди, над ставкой загремели бубны.

Воины развели высокие костры: пламя рванулось вверх, отбрасывая длинные, дрожащие тени на войлочные шатры. Дети носились между юртами, помогая воинам и собирая сучья и щепки. Женщины приносили к кострам чаши с кумысом и подносы с мясом. Воздух был густ и горяч от дыма, пряного запаха тушёной баранины и сладости горного мёда, сваренного с дикими орехами.

Пока послы совещались с Каганом, его советниками и ханами в шатре, в ставке начались танцы.

Уйгурские пляски были совсем не похожи на утончённые придворные танцы Чанъаня. Здесь не было плавных поклонов и изящных переборов на лютнях. Здесь мужчины прыгали через пламя, раскидывая руки, словно готовые обнять весь мир. Девушки сплетали живые узоры руками и телом, крутили широкие юбки, рассыпая лёгкие, отрывистые шаги по пыльной земле. Всё было живо, мощно, как сама степь — грубая, гордая и прекрасная.