Книга Клятва Хана, страница 86 – Наташа Айверс

Только тепло. Долгое, размеренное движение, будто он боялся спугнуть то новое, что возникло между ними. А она прижималась к нему ближе, целовала в шею, в губы, в грудь — показывая всем своим существом, что это её выбор. Быть здесь. С ним.

Он гладил её по спине, по волосам, по груди, чувствуя, как под ладонью дрожит её тело — не от вновь подступающих слёз, не от стыда, а от той нежности, что копилась в ней все те часы, пока он молчал и держался в стороне. С тех пор как обиженный ушёл из шатра, оставив её одну и запретив выходить — после того, как узнал правду.

Она что-то шептала — неразборчиво, сбивчиво, между поцелуями и вдохами. Он не прислушивался.

Но когда услышал:

— Прости…

— … я не хотела обманывать…

Тогда он мягко закрыл её губы поцелуем. Не резким — тёплым, долгим, глубоким. И она поняла: сейчас это неважно. Сейчас — не время для вины и признаний. Сейчас — время для близости и нового начала.

Их дыхание стало единым. Он замедлялся, останавливался, растягивая её и своё удовольствие. Она прижималась крепче, хотела быть ещё ближе к нему, слиться с его телом. Он гладил её — грудь, талию, живот, чувствуя, как её тело открывается, расслабляется, принимает его — полностью, без остатка.

И когда волна накрыла их обоих — это был не взрыв, не вспышка. Это был будто восход над степью: тепло разливалось изнутри волна за волной, пока не охватило всё существо. Она тихо простонала его имя, обхватив крепкое тело руками и ногами, и он выдохнул «Моя» — глухо, зарываясь лицом в её шею.

Оргазм накрыл их одновременно, а потом наступила тишина — мягкая, как мех, разложенный у очага. Он лежал, уткнувшись лбом в её шею, а она прижималась всем телом, не желая выпускать его из своих объятий.

Он не думал о завтрашнем дне. Не думал ни о своей обиде на неё, ни о совете, ни о знати, ни о каганате. Была только она. Запах — её кожи, её волос, её удовольствия. И одна мысль, простая и твёрдая, как сталь его ятагана: «Если она будет рядом… я выдержу всё.»

Он не сказал этого вслух, потому что его жена сладко уснула, доверчиво положив голову ему на грудь.

А он ещё долго не мог сомкнуть век. Смотрел в темноту, поглаживая жену по волосам, и впервые за много лет чувствовал — умиротворение. Ту самую тишину, что приходит после великой бури. И зовётся — жизнью. Жизнью с его неугомонной женой, которую, как оказалось, он полюбил. «Всё-таки старик был прав,» — усмехнулся про себя Баянчур. Осталось лишь выяснить, что жена чувствует к нему.

Он проснулся от холода. Не оттого, что меха сползли, — а оттого, что её рядом не было.

Шкуры были на месте, но остывшие. Её дыхание, её запах, лёгкое движение во сне — всё исчезло. На подушке — вмятина, на мехах — прядь волос, чёрная, тонкая, как нить из его амулета.

Баянчур тяжело вздохнул. Хоть бы… сделала вид, что слушается. Что помнит, кто здесь хан. А не ускользала в ночь, снова — решая всё по-своему. Он, конечно, её простил. И приказ не выходить из шатра больше не действовал. Но она могла хотя бы — спросить. Ведь, как выяснилось, прекрасно говорит на его языке. Он провёл рукой по лицу, сдерживая раздражение, в котором было больше тревоги, чем злости. Потом встал и быстро оделся, накинув меховой халат. Не стал звать охрану. Просто вышел в утреннюю свежесть, будто сердце само гнало его вперед, убедиться, что с женой всё в порядке.