Книга Бабушка, я замужем (но это не точно), страница 24 – Аля Авилина

— Спать давай, — зевнула я. — Завтра разбираться будем.

— Давай.

Я постелила ему на диване. Том самом, где он раньше и ночевал. Только… раньше он был просто другом и как-то это было легко и естественно, что друг ночует на диване, А сейчас как-то странно? Руслан лёг, свесил ноги, вздохнул. Ненависть к дивану так и читалась в его взгляде.

— Удобно?

— Как в раю.

— Врёшь.

— Вру.

Я рассмеялась, пожелала спокойной ночи и ушла в спальню.

А через час меня разбудил грохот.

Я подскочила, включила свет и вылетела в коридор. Руслан стоял посреди комнаты в трусах и оленьей футболке и растерянно смотрел на диван. Вернее, на то, что от него осталось.

Диван лежал на полу грудой досок и подушек. Одна ножка откатилась под телевизор. Пружины жалобно звенели.

— Я не специально, — сказал Руслан.

— Я вижу.

Мы уставились друг на друга. И вдруг одновременно расхохотались. Устало, истерично, не в силах остановиться.

— Я же говорила — сглазишь! — выдавила я сквозь смех.

— Я всего-то пошевелился!

— Руслан, ты весишь под сто кило!

— А диван советский!

Мы ржали как ненормальные, пока не заболели животы. А потом наступила тишина. И в этой тишине стало ясно — спать ему больше негде.

— Ладно, — сказала я, пряча глаза. — Иди ко мне. Только с краю.

— Ань...

— Что?

— Ты уверена?

Я подняла на него глаза. Он стоял в двух шагах, взъерошенный, в моей нелепой футболке, и смотрел так, будто от моего ответа зависела вся его жизнь.

— Уверена, — сказала я тихо. — Иди.

Он шагнул ко мне. Взял за руку. И мы пошли в спальню.

Дальше всё было как в тумане. Я легла на свою половину кровати, он лёг на свою. Между нами было сантиметров двадцать — огромное пространство, которое мы оба боялись нарушить.

— Ань, — прошептал он в темноте.

— М?

— Не спится.

— Мне тоже.

Тишина. Я слышала, как он дышит. Как ворочается. Как молчит.

— Руслан?

— Что?

— Ты чего?

— Думаю.

— О чём?

— О том, что я идиот.

Я повернулась к нему. В темноте его лица было не видно, только очертания, только блеск глаз.

— Почему?

— Потому что двадцать лет не понимал, что ты — это всё, что мне нужно. Потому что боялся признаться даже себе. Потому что...

Он не договорил. Я сама не поняла, как это случилось. Просто вдруг оказалась рядом, прижалась к его плечу, обняла.

— Я тоже идиотка, — прошептала я. — Мы оба идиоты.

— Ань...

— Не говори ничего.

Он повернулся ко мне. В темноте наши лица были совсем близко. Я чувствовала его дыхание — тёплое, чуть сбившееся, с лёгкой мятной свежестью. Чувствовала его тепло, которое словно окутывало меня. Чувствовала его желание такое же сильное, как моё, такое же долгое, копившееся годами.

— Можно? — спросил он хрипло.

Вместо ответа я поцеловала его.

Сначала осторожно, будто пробуя на вкус. Его губы были мягкими и тёплыми, чуть солоноватыми. Он замер на секунду словно не веря, что это происходит на самом деле, — а потом ответил. Медленно, бережно, будто я была чем-то хрупким и бесконечно ценным.

Я запустила пальцы в его волосы — такие знакомые, вечно взлохмаченные, но сейчас под моими руками казавшиеся совершенно новыми. Он выдохнул мне в губы что-то неразборчивое, и этот выдох отозвался где-то глубоко внутри дрожью.

Поцелуй углублялся, теряя осторожность, становясь жадным, отчаянным. Двадцать лет отрицания, двадцать лет «мы просто друзья», двадцать лет запретных мыслей, которые мы не позволяли себе даже думать всё это выплеснулось в одном мгновении.