Книга Ты ко мне вернешься, жена, страница 18 – Мария Кац

— Как знаешь, — пожимает он плечами. — Но запомни: я тебя предупреждал. Говорил — не смешивай личное с профессиональным. Говорил — выбрось дурь из головы. И самое главное — никогда не делай женщину своим смыслом. Смыслом была служба. Смыслом может быть дело. Женщина — это спутник. Ты сам выбрал этот путь. Сам. Так что сейчас нечего страдать.

Он резко разворачивается, скрываясь в палате у мамы, оставляя меня в одиночестве.

В ушах звенит тишина, прерываемая лишь гулом больницы и ядовитыми словами отца, которые теперь отравляют всё внутри.

“С твоим же другом”.

Телефон в руке вибрирует несколько секунд, оставляя пропущенный вызов от Игоря, а следом сообщение:

“Марат, ты где? Надо поговорить. Касательно Олеси. Не тяни”.

Олеся

За три недели, что я провела в небольшой квартире брата, в которой пахнет старой мебелью, дешёвым кофе и тишиной — той самой, что не режут материнские упрёки, — я стала понемногу успокаиваться. Я выдохнула, стараясь хоть немного забыться, раствориться в этой серой, но предсказуемой рутине.

Каждый день я по привычке готовлю ужин, прислушиваясь, как за стеной возится соседский ребёнок. Его смех звучит беззаботно и чисто. Совсем скоро и у меня... Я кладу руку на ещё плоский живот, пытаясь представить, каким будет мой малыш.

Дверь открывается с привычным скрипом ровно в шесть вечера.

— Я дома! — голос брата звучит уставше, но с теплотой, разносится по маленькой прихожей. — Ооо, пахнет отлично! Картошечка? — он появляется на пороге кухни, и в его глазах я вижу ту самую заботу, с которой он защищал меня в детстве. — Как дела, сестрёнка? Как там мой будущий племянник? Или всё же племянница?

— Всё в порядке, — отвечаю, помешивая суп. — Ходила сегодня в консультацию. Врач говорит, всё стабильно. Угрозы нет, — не добавляю, что врач также велел избегать стрессов. Словно это возможно в моей ситуации.

— Это главное, — Дима садится за стол, смотрит на меня внимательно. Слишком внимательно. — А… как ты? В смысле, морально?

Я отворачиваюсь к плите, делая вид, что проверяю готовность, хотя на самом деле просто прячу лицо. Я не хочу, чтобы он видел мое настоящее состояние.

— Ничего. Держусь, — говорю я, и сама слышу, насколько этот ответ звучит шаблонно и пусто. Если бы кто-то другой был напротив меня, то это бы еще сошло за ответ, но передо мной Дмка, человек, который с детства видел меня настоящую.

— Олесь, — его голос становится серьёзным, и я уже знаю, к чему он ведёт разговор. Он отодвигает тарелку с горячим супом, к которому даже не притронулся. — Так больше не может продолжаться. Ты не можешь вечно прятаться здесь. Ты либо подаёшь на развод, либо… пытаешься наладить отношения. Но сидеть в подвешенном состоянии — это худший из всех доступных вариантов. Ты сама себя изнутри съедаешь. И не отрицай этого. Я слишком хорошо тебя знаю, сестрёнка. Помнишь, как в детстве, когда у тебя что-то болело, ты молчала до последнего, пока не валилась с температурой? Сейчас то же самое. Только болит не тело, а душа.

Я закрываю глаза, чувствуя, как по спине пробегает знакомая дрожь. Он прав. Каждый день — это внутренняя битва между страхом и какой-то извращённой, болезненной надеждой. Но мысль о том, чтобы снова столкнуться с Маратом — с его холодным гневом, с его обвинениями, с этой удушающей силой его воли — парализует. Три недели у брата, и все это время я просыпаюсь ночью, с прилипшей от пота к спине ночной сорочкой. Его снится мне каждую ночь. Марат всегда приходит ко мне разный. Яростный, злой, нежный. Неизменно всегда одно — он мне изменил. Кабинет. Девушка на коленях. Его расслабленная поза. Я могу простить Марату многое: жесткость, приказы, но не измену. И то, что он отказался мне хоть как-то комментировать этот момент, ссылаясь на то, что я должна ему доверять, для меня тоже имеет значение.