Книга Интересы короны, страница 47 – Юлия Арниева

Мы возвращались домой.

За Рочестером дорога пошла ровнее. Дуврский тракт в этот час был почти пуст, лишь изредка навстречу выносило почтовый дилижанс с тусклыми фонарями на козлах, да однажды обогнала нас военная повозка, натужно гремя чем-то тяжелым в темноте. Кент за окном давно растворился в ночи, оставив после себя запах скошенного сена и сырой земли, который постепенно вытеснялся угольным.

Блэкхит проскочили в сплошной темени. Огни здесь попадались редко, дорога была разбита, и карету ощутимо покачивало на глубоких выбоинах. Но вот пошли предместья: потянулись бесконечные кирпичные заборы, склады и едкий, кислый запах дубленой кожи, долетавший с верфей. Норт прибавил хода, едва под колесами выровнялась мостовая.

В Саутуорке вовсю гуляла портовая ночь, которая никогда не бывает тихой. Из приоткрытого окна тянуло гарью, речной сыростью и тяжелым духом ворвани от уличных фонарей, смешанным с пивным и жирным смрадом дешевых трактиров. Где-то в переулке с грохотом обрушилась пустая бочка, кто-то гортанно вскрикнул, не поделив улицу, следом долетел пьяный хохот и всё снова поглотил гул колес. Норт правил уверенно, не сбавляя шага там, где другой кучер придержал бы вожжи, опасаясь выскочивших под копыта оборванцев.

В карете было темно. Доктор Моррис дремал, привалившись к кожаной стенке; несессер с инструментами он так и оставил на коленях, придерживая его ладонью даже во сне. Мэри не спала, она безотрывно смотрела в окно на проплывающие мимо пятна света, и по её лицу бежали неровные отблески: то мутно-желтые, то багровые, то вовсе никакие.

Я тоже не спала. Глядя в темноту, раз за разом прокручивала наш разговор с Генри Сандерсом. Его объяснения были слишком удобными, а улыбка слишком выверенной. Входной билет в Вест-Энд обходился ему в десятки тысяч фунтов, а человек, готовый выложить такую цену за «чистоту имени», рассчитывает окупить её с прибылью…

Размеренная качка экипажа вдруг изменилась, вырывая меня из раздумий. Тяжелый перестук копыт по брусчатке сменился гулким рокотом — карета въехала на настил моста. Темза открылась внезапно, как это всегда бывает ночью. За последним поворотом теснота Саутуорка отступила, и впереди легли черные пролеты. Река в этот час казалась огромным зеркалом, в котором дрожали и ломались отражения береговых огней. На воде медленно покачивалась баржа, на носу которой тлел сигнальный фонарь; его свет тянулся по ряби длинной трепещущей дорожкой, исчезающей под мостом.

С реки потянуло резким сырым холодом. Мэри поёжилась и плотнее запахнула накидку, пряча подбородок в воротник.

За мостом Лондон менялся. Саутуоркский шум и копоть остались за спиной, улицы стали шире, а масляные фонари здесь горели чаще, выхватывая из темноты ровные фасады. Мимо проплыли правительственные здания Уайтхолла — темные, монументальные, с редкими желтыми прямоугольниками окон, за которыми кто-то еще работал в этот час. На Пэлл-Мэлл у клубов теснились кареты, переминались с ноги на ногу лакеи в ливреях.

Кинг-стрит встретила нас сонной тишиной. Было без четверти одиннадцать, когда Норт осадил четверку у нашего парадного.

Миссис Грант открыла дверь прежде, чем Миллер успел спрыгнуть с запяток. Она стояла на пороге со свечой в руке, в ночном чепце поверх накрахмаленного дневного — это красноречивее любых слов говорило о том, что она не ложилась и не собиралась, пока хозяйка не вернется. Свет свечи падал снизу, делая тени на её лице глубже, а скулы резче, но взгляд оставался прежним: цепким, быстрым и всё подмечающим.