Книга Не будите во мне... некромантку, страница 26 – Ника Калиновская

К Залесью мы подъехали, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в багрово-серые тона. Деревня выглядела так, будто её забыли лет сто назад: дома кривые, крыши местами поросли мхом, а заборы держались на честном слове и паутине. Возница остановился у покосившейся калитки, за которой топталась невысокая старуха с лицом, будто высеченным из гранита. Баба Орлиха, не иначе. Её глаза, острые, как лезвия, пробежались по мне с таким интересом, что я невольно проверил, на месте ли кошель.

— Ты что ли новый инквизитор? — бросила она вместо приветствия, уперев руки в бока. Голос у неё был хриплый, но с такой силой, что, казалось, она могла бы перекричать бурю.

— Он самый, — ответил, спрыгивая с телеги и закидывая сумку на плечо. — Ригард Фонтийский. Где тут у вас приют для уставших путников?

Моя собеседнца хмыкнула, будто я сморозил что-то забавное, и махнула рукой в сторону дома. Возница, не говоря ни слова, уже разворачивал телегу, явно не желая задерживаться в этой глуши дольше необходимого. Я проводил его взглядом, мысленно пожелав ему не застрять в ближайшем болоте, и пошёл за Орлихой.

Её дом оказался таким же, как она сама: старым, но крепким, с запахом сушёных трав, копчёного мяса и чего-то едко-кислого, что я решил не идентифицировать. Внутри было тесно, но уютно: на стенах висели пучки трав, на полках — банки с мутными жидкостями, а в углу пыхтела печка, от которой шёл такой жар, что я сразу почувствовал себя как в бане. Старуха указала мне на узкий топчан у стены, бросила на него выцветшее одеяло и буркнула:

— Устраивайся. Ужин скоро. И не трынди много — я того не люблю.

Я кивнул, не споря. Спорить со старухами, которые выглядят так, будто могут взглядом сжечь полдеревни, — не моя стезя. Скинув сумку и броню, я устроился на топчане, чувствуя, как тело ноет после тряской дороги. Орлиха тем временем загремела посудой, и вскоре на столе появилась миска с густой похлёбкой, пахнущей грибами и чем-то мясным, ломоть хлеба и кружка с травяным отваром, от которого слегка кружилась голова. Еда была простой, но сытной, и я, не чинясь, умял всё до последней ложки, пока старуха наблюдала за мной с видом, будто прикидывает, сколько я протяну в её деревне.

— Спать будешь? — спросила она, когда я отставил пустую миску.

— Попробую, — хмыкнул я, чувствуя, как усталость накатывает тяжёлой волной. — Если ваши местные духи не начнут петь серенады под окном.

Хозяйка дома на отшибе Залесья только фыркнула и ушла в другую комнату, оставив меня в одиночестве. Я растянулся на топчане, не разуваясь — мало ли, вдруг придётся вскакивать среди ночи, — и закрыл глаза. Сон подкрался быстро, будто ждал за углом.

Я стоял посреди площади — той самой, в столице, где всё и началось. Базарный день, шум, гомон, запахи жареного мяса и свежей выпечки. Но что-то было не так. Толпа двигалась медленно, как в вязком сиропе, лица людей расплывались, будто их стирали невидимой рукой. А посреди площади стояла она — та самая ведьма, с кинжалом в руке, и её глаза горели алым, словно раскалённые угли. Она смотрела прямо на меня, и её губы шевелились, но вместо слов я слышал только низкий, гулкий звук, похожий на звон колокола.

— Ты опоздал, инквизитор, — наконец проговорила она, и её голос эхом отдавался в моей голове. — Ты всегда опаздываешь.