Книга Мышь, страница 6 – Марина Богданович

Мой желудок неприятно сжался.

— Это ложь.

— Кроме того, — продолжил он, словно не слыша меня, — врач бригады неотложной помощи, который передавал пациента, также подтвердил, что передал его лично вам.

Я смотрела на него, не веря услышанному.

— Это невозможно.

— Я так понимаю, что свою вину вы не признаете? — Ровно спросил он.

— Не признаю.

— Ваши слова против показаний двух свидетелей, даже трех, если считать доктора Эверета, а также вашей собственной подписи в акте приема пациента, — без грамма сочувствия констатировал он. — Что ж, это ваше право настаивать на своей невиновности, доктор Нилс. Однако, хочу сообщить вам, что препятствие следствию может ужесточить ваше наказание.

Следователь Сименс сложил листы в папку и поднялся из-за стола.

— Все материалы дела будут предоставлены вашему адвокату по первому запросу. Офицер вас проводит, — обронил он и, подарив мне короткий кивок, вышел.

Адвокат появился спустя час — высокий, сухощавый мужчина с серьезным взглядом и аккуратным портфелем. Он внимательно выслушал меня, просмотрел копии документов и задал несколько уточняющих вопросов. Тогда я еще надеялась, что, разобравшись в деталях, он найдет ту самую ниточку, за которую можно потянуть и распутать весь этот абсурд.

Но дни шли, а ниточка так и не находилась.

Следствие продвигалось пугающе быстро. Показания складывались в стройную, безжалостную картину моей вины.

На судебном заседании медсестра из приемного покоя уверенно утверждала, что именно я принимала пациента. Врач бригады неотложной помощи подтвердил ее слова. Еще несколько сотрудников клиники, с которыми я проработала не один год, свидетельствовали против меня. Те самые люди, которые могли подтвердить, что в момент приема пациента я находилась на другом этаже.

Камер наблюдения в приемном покое, как выяснилось, не было — их сняли еще несколько месяцев назад во время ремонта.

А камеры на том этаже, где я действительно находилась той ночью, внезапно вышли из строя. Именно в ту смену.

Как оказалось, Система была беспристрастна, а вот люди в ней — нет.

Адвокат пытался оспаривать показания, требовал независимой экспертизы, приводил в качестве аргументов мою безупречную репутацию врача и то, что в подобных случаях я всегда назначала КТ. Но против подписанного протокола, множества свидетелей и заключения экспертов его аргументы звучали слишком слабо.

Каждый новый день лишь сильнее укреплял обвинение, но самым тяжелым оказалось даже не это. Самым тяжелым был взгляд Джоша.

Он по-прежнему держал меня за руку на заседаниях суда, по-прежнему говорил, что мы обязательно со всем разберемся. Но в его глазах читалось сомнение — он хотел мне верить, но не мог. Осознавать это было больнее всего.

Когда судья зачитывал приговор, я почти не слушала.

Слова звучали где-то далеко, будто сквозь воду.

— …признать виновной в преступной халатности, повлекшей смерть пациента…

— …назначить наказание в виде двадцати лет лишения свободы…

Голос судьи звучал так буднично, словно речь шла не о человеческой жизни, а о сроке годности на упаковке.

— …с отбыванием срока в исправительной колонии № 2 в десятом секторе…

Двадцать лет.

Я сидела неподвижно, будто приговор был вынесен не мне.

Помню, как посмотрела на Джоша после оглашения приговора, как ко мне подошли офицеры, чтобы вывести из зала суда, и как мои пальцы выскользнули из руки мужа.