Книга Лекарь из другого мира, страница 96 – Рина Вергина

Я почти не думала. Руки сами потянулись к реактивам, сами отмеряли нужное количество дистиллированной воды, сами добавили несколько капель слабого раствора, чтобы изменить кислотность.

Я поставила колбу на медленный огонь водяной бани. И замерла.

Минута. Две. Десять.

Пар поднимался над водой, оседая мельчайшей росой на холодном стекле. А внутри колбы происходило чудо. Мутная взвесь медленно, почти нехотя, начала оседать. Но не комковатым, бесполезным осадком, как раньше. А тончайшей, почти невидимой пленкой. А жидкость над ней... светлела. Прояснялась. Из грязно-желтой она становилась соломенно-золотистой, почти прозрачной.

Я не дышала. Не смела верить.

Я выключила горелку дрожащими пальцами. Дала раствору остыть. Потом, соблюдая абсолютную стерильность, перенесла несколько капель на чашку с культурой стафилококка, которую мы готовили с утра.

И поставила в термостат.

Часы пробили полночь. Я не шевелилась, уставившись на матовую дверцу шкафа. Внутри была либо победа, либо очередное поражение. Но теперь это не имело значения. Сам этот процесс был единственным, что удерживал меня от того, чтобы разлететься на осколки.

Ровно через шесть часов, когда за окном посветлело, я открыла дверцу.

И остолбенела.

Вокруг капли нашего очищенного экстракта зона была абсолютно чистая, прозрачная, как слеза. Бактерии не просто не росли — они были уничтожены полностью.

У меня получилось!

На фоне краха всей своей личной жизни, стоя на обломках собственного сердца, я совершила прорыв.

Из горла вырвался звук, среднее между смехом и рыданием. В этот момент дверь скрипнула.

— Мадемуазель Файнштейн? Вы уже здесь? Что это вы... — Эльмар замер на пороге, его цепкий взгляд мгновенно оценил ситуацию. Он резко шагнул вперед.

— Покажите. Что там у вас?

Молча я протянула ему чашку. Он поднес ее к свету, и его глаза загорелись холодным, профессиональным восторгом. Он повертел ее в руках, потом взглянул на меня.

— Как? — спросил он одним-единственным словом, в котором было все: недоумение, восхищение и легкая зависть.

— Методом проб и ошибок, профессор, — мой голос прозвучал хрипло. — И необходимости отвлечься.

Он что-то пробормотал себе под нос, уже лихорадочно листая лабораторный журнал и изучая мои записи. Весь день прошел в сумасшедшем ритме. Мы проверяли и перепроверяли результат на разных культурах. Эльмар, обычно скупой на похвалы, то и дело бормотал: «Потрясающе... Ничего себе активность...».

К вечеру, когда силы были на исходе, а мы наконец-то присели перевести дух, в лабораторию постучали. На пороге стоял мальчишка-рассыльный с безупречно белым букетом лилий.

— Для мадемуазель Файнштейн, — пробормотал он, краснея.

Эльмар поднял бровь, но промолчал.

Я взяла цветы. Тяжелые, восковые. Без слов я развернулась, дошла до старого медного ведра, служившего нам урной, и бросила их туда. Белые головки с хрустом примялись о смятые черновики и обрезки фильтровальной бумаги.

У меня не было сил на встречу. Не было сил на оправдания и горькие ласки. Я просто не могла смотреть Констансу в глаза и делать вид, что ничего не происходит. И что ничего между нами не изменилось.

Эльмар что-то понял. Или просто сделал вид. Он лишь дернул плечом и вернулся к изучению результатов, дав мне возможность сохранить остатки достоинства.