Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 143 – Ксения Соболева

Очень слабый.

Тонкий.

Я встала бесшумно, стараясь не разбудить Громова. Подошла к столу. Книга была закрыта, но из-под обложки пробивалась узкая золотистая линия. Не белая, как связь. Не серебряная, как Мертин. Золотая. Тёплая. Почти солнечная.

На последней странице, рядом с прежним посланием, появилась новая строка.

Всего одна.

Когда зверь отпустит мёртвого, живой сможет назвать дверь своим именем.

Я прочитала её несколько раз.

Потом посмотрела на спящего Громова.

На Барсика.

На браслет.

И поняла, что утро снова принесёт нам не отдых, а новую дверь.

Только теперь, кажется, имя этой двери было не архив, не кровь, не память и не зверь.

Имя этой двери было выбор.

Глава 11. Дверь с моим именем

Я долго смотрела на новую строку, пока буквы не начали расползаться перед глазами. Не исчезать, нет. Они были слишком упрямыми для исчезновения. Просто зрение устало держать в фокусе ещё одну фразу из прошлого, ещё один кусок отцовского плана, ещё одну красивую загадку, которую нормальный человек при здравом рассудке должен был бы закрыть вместе с книгой, убрать подальше, лечь спать и наутро заявить: «Нет, спасибо, семейные квесты с риском смерти меня больше не интересуют». Но я, как уже неоднократно выяснилось, нормальным человеком при здравом рассудке сейчас не являлась. Я была дочерью Андрея Светлова, свидетелем крови, временным гарантом повреждённого альфы, хозяйкой Барсика, женщиной с перевязанной рукой и огромным недосыпом, а также человеком, который два дня подряд получал от жизни такие сообщения, что обычные уведомления из банка начинали казаться поэзией.

Когда зверь отпустит мёртвого, живой сможет назвать дверь своим именем.

Конечно. Просто. Очень практично. Спасибо, папа. Нельзя было написать: «Лиза, в последнем секторе архива есть такая-то дверь, пароль такой-то, Мертина бей по колену, Громову не давай геройствовать, Павла береги — пригодится»? Нет, разумеется. Надо было оставить фразу, от которой хочется собрать философский семинар, вызвать экзорциста и отдельно спросить у семейного психолога, почему мужчины старшего поколения так любят выражаться загадками именно тогда, когда их дети рискуют быть записанными в архивную единицу.

Я осторожно коснулась края страницы, не самих букв. Тепла не было. Бумага оставалась обычной, чуть шершавой, старой. Но золотистая строка светилась изнутри так мягко, что от неё почему-то не хотелось отдёргивать руку. В отличие от серебряного света Мертина, этот свет не тянул, не лез под кожу, не пытался читать. Он просто был. Как маленькая лампа в комнате, где слишком долго держали темноту. И от этого стало ещё больнее, потому что я узнала в нём отца не по почерку даже, а по ощущению. Он умел быть таким в редкие хорошие минуты: тёплым, спокойным, будто рядом с ним страшное можно было разобрать на части и понять, где у него слабое место. Потом он исчез, оставив после себя не тепло, а тайники, закрытую память, угрозы и чужие ключи. Но где-то в этой строке прежний отец всё ещё был. Или мне очень хотелось, чтобы был.

За спиной тихо дышал Громов. Впервые, кажется, действительно спал. Не полностью, не как мирный человек в безопасной комнате, а так, как мог спать зверь после долгой охоты: ухо всё равно слышит дом, рука помнит расстояние до ножа, тело готово подняться раньше мысли. Но он спал. И Барсик у его ног, вопреки всем принципам личной независимости, тоже спал, свернувшись серым комком на одеяле. Эта картина была настолько невозможной, что я на секунду почти забыла про новую строку. Бывший заключённый альфа, который ночью отпустил украденный след мёртвого брата, теперь лежит в старом доме стаи, а мой кот охраняет его сон с видом пушистого стража границы. Если бы кто-то сказал мне это три дня назад, я бы ответила, что автор слишком пьян для коммерческого романа.