Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 150 – Ксения Соболева

Я вдруг очень устала. Не телом даже. Всем.

— Я пойду спать, — сказала я.

— Хорошо.

— Вы тоже.

— Попробую.

— Нет. Вы ложитесь.

— Командуешь?

— Да. Уже без оправданий.

Он почти улыбнулся.

— Хорошо.

Я взяла книгу, но он сказал:

— Оставь.

— Почему?

— Пусть дом держит. До утра.

Я не стала спорить. Положила книгу обратно на стол. Золотая буква Л на странице уже почти погасла, но осталась видимой, если смотреть под углом. Как след солнечного света в бумаге.

У двери Барсик поднялся и пошёл за мной, но на полпути обернулся к Громову. Тот посмотрел на него серьёзно.

— С ней.

Барсик фыркнул и пошёл ко мне. Я уставилась на Громова.

— Вы теперь коту приказы отдаёте?

— Прошу.

— Он не любит приказы.

— Я уже понял.

— И всё равно слушает?

— Он сам решил.

— Очень правильный ответ.

Я вернулась в свою комнату. На этот раз дверь оставила открытой без долгих объяснений про протокол. Барсик запрыгнул на кровать и занял центр. Я легла рядом, осторожно устроив больную руку, и долго смотрела в темноту. За стеной Громов двигался. Кажется, действительно лёг. Дом шумел мягче. Где-то в гостиной книга хранила новую строку и мою букву. Утро должно было принести разговор с Инессой, спор с Виктором, план возвращения в архив, последний сектор, Мертина и, возможно, отца. Или то, что от него осталось.

Но в эту минуту я впервые за два дня не чувствовала себя только втянутой.

Да, меня втянули. Подставили. Использовали. Спрятали во мне память. Провели через кровь, южный ход и зверя. Но дверь, которая ждала впереди, теперь должна была открыться не потому, что я ключ, а потому, что я сама назову себя.

С этой мыслью я наконец уснула.

На этот раз сон пришёл не тёмной водой и не коридором изолятора. Я стояла в старой квартире. В той самой, где когда-то подслушала разговор родителей. Но теперь всё было иначе. Кухня была освещена утренним солнцем. На столе лежал мой рисунок с рыжей кошкой. Отец сидел у окна, молодой, уставший, живой настолько, насколько живыми бывают только люди во сне, когда память ещё не решила, утешает она тебя или ранит. Он не оборачивался сначала. Я стояла в дверях и знала, что могу уйти. Могу не говорить. Могу не открывать. Но это был мой сон. Моя память. Моя дверь.

— Папа, — сказала я.

Он повернулся.

На лице его была не загадочная улыбка человека, который всё предусмотрел. Не героическая скорбь. Не мудрость. Страх. Вина. Любовь. Всё сразу, без красивой упаковки.

— Лиса, — сказал он.

Я хотела сказать: не называй меня так. Хотела. Но во сне это слово прозвучало не как крючок Мертина. Не как архивный статус. А как то, чем оно было раньше. Домашним именем. Старым. Больным. Моим, если я сама решу его забрать.

— Почему? — спросила я.

Он посмотрел на рисунок.

— Потому что я не нашёл другого выхода.

— Это плохой ответ.

— Знаю.

— Вы все так отвечаете.

— Знаю.

— Ты жив?

Он молчал. И это молчание во сне было не пустотой, а стеной.

— Папа.

— Дверь в архиве покажет не то, что ты хочешь, — сказал он. — Она покажет то, что осталось. Не верь форме. Верь выбору.

— Что это значит?

Он улыбнулся криво. Почти как я. Или я как он.

— Значит, я тоже слишком любил загадки.

— Папа!

Свет на кухне стал ярче. Его фигура начала растворяться.

— Назови дверь своим именем, — сказал он. — Не моим.

— Я злюсь на тебя.