Книга Я – твое сердце, страница 25 – Валентина Торкья

Стефи вталкивает в комнату каталку. Я укладываюсь на нее.

Мама берет меня за руку. Папа улыбается. В глазах у него стоят слезы.

О боже. Я не могу умереть сейчас, не могу.

— Все будет хорошо, дорогая, – всхлипывая, говорит папа.

— Мы будем ждать тебя здесь, – говорит мама, сжимая мою руку.

— Нам пора, – говорит Стефи и катит меня по коридору.

Перед глазам пролетает потолок, перемежаясь неоновыми огнями. Потолок, светильник, потолок, светильник, дверной косяк, потолок, светильник, металлические раздвижные двери.

Мы в лифте. Он достаточно большой, чтобы вместить каталку.

Стефи смотрит на меня.

— У тебя будет невероятное лето, – говорит она, улыбаясь. – Первое лето твоей новой жизни.

Я больше не могу сдерживаться. Я плачу.

Мне страшно. Мне ужасно чертовски страшно.

Стефи гладит меня по лицу, смахивая слезы.

Лифт останавливается, и снаружи открывается новый коридор с обычным занудством: потолок, светильник, потолок и так далее.

Мы проходим через автоматическую раздвижную дверь и попадаем в предоперационную. Незнакомая медсестра подходит к каталке и втыкает мне в запястье иглу. Это для капельницы, говорит она.

Стефи на прощание сжимает мое плечо.

Щеки у меня все еще влажные от слез.

Незнакомая медсестра вытирает их салфеткой. Я не вижу, улыбается она или нет – пол-лица у нее закрыто маской.

— Смелее, – говорит она.

Какой нежный голос.

Мне снова хочется плакать.

Я лежу на каталке животом вверх. Потолок больше не двигается, но мое сердце бьется как бешеное. Что, если оно разорвется до того, как мне вставят новое?

Это будет очень глупая смерть. Интересно, смогу я посмертно получить премию Дарвина? За самую глупую смерть года.

Мне становится жутко холодно, даром что на дворе июнь. Я, не поднимаясь, натягиваю на себя простыню как можно выше.

Открывается раздвижная дверь.

Слышится гудение и пиканье оборудования в операционной.

Медсестра толкает каталку внутрь.

Я вижу трех человек в синих перчатках и с шапочками для душа на голове.

Один из трех – доктор Келлер. Она улыбается глазами. Губ не видно, потому что у нее тоже пол-лица закрыто хирургической маской. Она рада за меня?

Желудок сжимается до боли и становится тугим и твердым, как абрикосовая косточка.

Медсестра просит меня вытянуть палец. Я слушаюсь. Она надевает на него что-то вроде наперстка.

— Это чтобы измерить… – начинает она.

— …сатурацию, я знаю, – перебиваю я, пытаясь говорить снобистским тоном всезнайки и киношной дивы.

Один из тех, что в перчатках и шапочке, смеется.

— Бьянка уже знает почти столько же, сколько кардиохирург.

У меня замирает сердце. Я узнаю голос.

Это Массимо Франки, ассистент Келлер.

Тот самый, из-за которого палата на втором этаже с южной стороны стала самой желанной для всех пациенток. Дело в том, что Массимо Великолепный имеет обыкновение проводить свой обеденный перерыв за чтением книги на скамейке под большой магнолией, которая растет прямо перед окном той палаты.

— Как дела, Бьянка? – спрашивает он, и я понимаю, что мое бедное сердце не выдержит больше ни одной минуты и просто распадется на части.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь улыбнуться.

Теперь особенно остро осознание, что на мне отвратительная рубашка, расстегнутая на заднице, а лицо потное и перекошенное.

Медсестра, ничуть не смущаясь, продолжает как по накатанной.