Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 237 – Олдос Хаксли

Филип кивнул. Он и сам так думал, и это внушало ему некоторые опасения. Он смутно верил в карающую Немезиду.

— Тогда как я… – Мистер Куорлз не кончил фразы, но поднял руку и снова безнадежно уронил ее на одеяло. – Всю свою жизнь я шел по неверному пути. Много лет прошло, пока я узнал свое истинное призвание. Занимаясь практическими делами, философ бесцельно расточает себя. Бесцельно и глупо. Как альбатрос у этого, как его там. Ты должен знать.

Филип пришел в недоумение.

— Ты говоришь про альбатроса в «Старом Мореходе»?

— Не-ет, не-ет, – раздраженно сказал мистер Куорлз. – У этого француза.

— Ах да, конечно. – Филип наконец понял. – «Le poète est semblable au prince des nuées»^[70]. Ты хочешь сказать – Бодлер.

— Да, конечно, Бодлер.

процитировал Филип, радуясь возможности на минуту перевести разговор с личных тем на литературу.

Его отец пришел в восторг.

— Вот и-именно! – торжественно воскликнул он. – Точно так же бывает и с философами. Их крылья мешают им ходить по земле. Тридцать лет пытался я ходить по земле, занимаясь политикой и делами. Я не понимал, что мое место – в небесах, а не здесь. В небесах! – повторил он, подымая руку. – У меня были крылья. – Его поднятая рука затрепетала. – Крылья, а я этого не знал. – Его голос стал громче, его глаза заблестели еще больше, его лицо стало еще более розовым и лоснящимся. Весь его облик выражал такое возбуждение, такое беспокойство и экзальтацию, что Филип серьезно встревожился.

— Не лучше ли тебе немного отдохнуть? – обеспокоенно спросил он, но мистер Куорлз не обратил на его слова никакого внимания.

— Крылья, крылья! – вопил он. – У меня были крылья, и, если бы я понял это, когда был молод, каких высот я мог бы достичь! Но я пытался ходить. По грязи. Тридцать лет. Только через тридцать лет я открыл, что я был рожден летать. А теперь мое время прошло, хотя я едва начал жить. – Он вздохнул и, откинувшись на подушку, выбрасывал слова в воздух по направлению к потолку. – Мой труд не закончен. Мои грезы не воплотились в действительность. Судьба жестоко обошлась со мной.

— Но ты еще отлично успеешь закончить свой труд.

— Нет, нет, – упорствовал мистер Куорлз, качая головой. Он хотел быть жертвой рока, он хотел чувствовать себя вправе сказать про себя: если бы не превратности судьбы, этот человек мог бы быть вторым Аристотелем. Немилостью Провиде́ния оправдывалось все: его неудачи с сахарным заводом, с политикой, с сельским хозяйством, холодный прием, встретивший его первую книгу, бесконечные задержки с выходом в свет второй; ею оправдывалось, каким-то необъяснимым способом, даже то, что он наградил Глэдис ребенком. Злой рок заставлял его соблазнять горничных, секретарш и крестьянок. А теперь, когда в довершение всего он умрет (преждевременно, но стоически, как благороднейший из римлян), какими мелкими, какими пошло-незначительными казались все эти истории с потерянной невинностью и ожиданием ребенка! И как неприличен был весь этот мирской шум у смертного одра философа! Но он может не обращать внимания на все это лишь при том условии, что это в самом деле его смертный одр, и, если все согласятся, что судьба была к нему несправедлива, философ-мученик накануне смерти имеет право требовать, чтобы его избавили от забот о Глэдис и ее ребенке. Вот почему (хотя он не отдавал себе в этом отчета) мистер Куорлз так решительно и даже раздраженно отвергал утешения сына, пророчившего ему долгую жизнь; вот почему он обвинял несправедливое Провиде́ние и с более чем обычной снисходительностью к себе восхвалял свои таланты, воспользоваться которыми не дало ему провидение.