Онлайн книга «Контрапункт; Гений и богиня»
|
— Лучше? – снова прошептала она. Он сделал легкое движение головой и еще крепче прижался лицом к ее мягкому телу. — Может быть, довольно? – продолжала она. – Может быть, мне уйти? Барлеп поднял голову и посмотрел на Беатрису. — Нет, нет, – взмолился он. – Не уходите. Не надо. Не нарушайте волшебства. Останьтесь еще на минутку. Прилягте на минутку здесь, под одеялом. На минутку. Не говоря ни слова, она улеглась рядом с ним. Он прикрыл ее одеялом и погасил свет. Пальцы, ласкавшие ее плечо под широким рукавом, прикасались нежно, прикасались духовно, почти бесплотно, как пальцы тех надутых воздухом резиновых перчаток, которые трепетно скользят по лицу во мраке спиритических сеансов, принося утешение из потустороннего мира, принося ласковую весть от любимых, ушедших из жизни. Ласкать и в то же время быть одухотворенной резиновой перчаткой на спиритическом сеансе, заниматься любовью, но как бы из потустороннего мира – это был особый талант Барлепа. Мягко, терпеливо, с бесконечной бесплотной нежностью он ласкал и ласкал. Панцирь Беатрисы растопился окончательно. Теперь Барлеп ласкал ее мягкую, девическую трепетную сердцевину, нежно касаясь ее духовными пальцами из потустороннего мира. Панциря больше нет; но с Денисом было так удивительно спокойно. Страха не было, только тот легкий, напряженный трепет ее все еще детской плоти, который только обострял ощущение блаженства. Ей было так удивительно спокойно даже тогда, когда после сладостной вечности терпеливо повторяющихся ласковых прикосновений от плеча до запястья и снова к плечу духовная рука из потустороннего мира дотронулась до ее груди. Нежно, почти бесплотно дотронулась она до округлости тела, и ее ангельские пальцы медлили на коже. При первом прикосновении круглая грудь вздрогнула: у нее были свои страхи среди охватившего всю Беатрису ощущения блаженства и безопасности. Но терпеливо, легко, безмятежно духовная рука повторяла свои ласки вновь и вновь, пока успокоенная и наконец ожившая грудь не стала томительно ждать ее возвращения и пока по всему телу не распространились щекочущие ответвления желания. И вечности длились и длились во мраке. XXXV На следующий день маленький Фил уже не хныкал при каждом приступе боли, а громко кричал. Его пронзительные вопли повторялись через определенные промежутки, точно регулируемые механизмом, в течение долгих часов, показавшихся Элинор вечностью. Как вопли кролика в западне. Но это было в тысячу раз хуже: ведь кричал не кролик, а ребенок, ее ребенок, попавший в западню боли. Ей казалось, что и она сама тоже в западне. В западне собственной беспомощности перед лицом его страдания. В западне смутного сознания вины, необъяснимого чувства, возвращавшегося снова и снова и постепенно переходившего в какую-то невыносимую уверенность, что все это – ее вина, что судьба злобно и слепо наказывает ее дитя за ее грехи. Она сидела как в ловушке, а рядом с ней в другой ловушке лежал ее сын, и она, словно через невидимые прутья, брала его за маленькую ручку и молча прислушивалась к его прерывистому дыханию и гадала, когда в этой напряженной тишине снова прозвучит его ужасающий крик, снова искривится лицо и судорожно забьется все его тело от боли, которую каким-то непостижимым образом причинила ему она сама. |