Онлайн книга «Контрапункт; Гений и богиня»
|
Прошла неделя, и день ото дня мучения Генри превращались в настоящую агонию, точно у лишенного привычной дозы наркомана. Его тоска нашла выражение в дикой, бессмысленной обиде. Проклятая старая кошелка! (На самом деле мать Кэти была на два месяца моложе его самого). Злостная симулянтка! Разумеется, она вообще не болела – где это видано, чтоб человек так долго болел и не умирал? Просто придуривается. Зачем? Из эгоизма и от злости. Хочет, чтобы дочь была при ней, а еще (старая гадина всегда его ненавидела) чтобы Кэти, просто обязанная находиться при своем муже, не могла вернуться домой. Я растолковал ему кое-что о нефрите и заставил перечесть письма Кэти. На день-другой это помогло, после чего пришла более утешительная весть. Больная поправляется так быстро, что, бог даст, через несколько дней ее можно будет оставить на попечении сиделки и прислуги. На радостях Генри впервые за все время нашего знакомства превратился в почти нормального отца. После обеда он не удалился, как обычно, в кабинет, а остался поиграть с детьми. Мало того, он не говорил с ними о высших научных материях, а старался развлечь, загадывал загадки. По чему, когда захочешь спать, идешь к кровати? По полу! Тимми пришел в восторг, и даже Рут снизошла до улыбки. Прошло еще три дня, наступило воскресенье. Вечером мы играли в безик, а потом в «Голову, тело и хвост». Часы пробили девять. Еще один кон, и дети пойдут спать. Через десять минут ребятишки улеглись и позвали нас пожелать спокойной ночи. Сперва мы заглянули к Тимми. «А эту знаешь? – спросил у сына Генри. – Почему воробей может съесть горсточку зерна, а лошадь не может?» Разумеется, надо было ответить, что воробей слишком маленький, чтобы съесть лошадь. Тимми не понял, в чем подвох. Мы погасили свет и пошли к Рут. Девочка положила рядом с собой плюшевого мишку, который служил ей одновременно ребеночком и сказочным принцем. Она надела голубую пижаму и накрасилась. Когда учительница выразила протест против косметики и духов, а Рут не вняла ее замечанию, директор школы категорически запретил и то и другое. Поэтессе пришлось ограничиться раскрашиванием лица и ароматами перед отходом ко сну. В комнате разило поддельными фиалками, а подушка была испачкана помадой и тушью. Генри был не из тех, кто замечает такие мелочи. «Какой цветок вырастет, если закопать любовные письма бывшего поклонника, когда у тебя появляется новый возлюбленный?» – спросил он у дочери, подходя к кровати. «Новый возлюбленный?» – задумчиво переспросила Рут, перевела взгляд на меня, покраснела и отвернулась. Выдавив смешок, она скучающим тоном ответила, что понятия не имеет. Не успел он разъяснить дочери ход своей гениальной мысли, как где-то вдалеке, в хозяйской спальне, зазвонил телефон. Генри просиял. «Чует мое сердце, что это Чикаго», – сказал он, наклонившись и поцеловав дочь. «А еще мне кажется, – добавил он, бросаясь к двери, – что мама вернется завтра. Завтра!» «Вот будет здорово, – радостно произнес я, – если он прав!» Рут кивнула и сказала «да», но оно прозвучало как «нет». Узкое размалеванное личико вдруг приняло озабоченное выражение. Она, без сомнения, вспомнила слова Бьюлы, что сделает Кэти, когда вернется. Явственно увидела, почти почувствовала, как Долорес-Саломею укладывают на материнское колено и звонко отшлепывают, хоть она и годом старше Джульетты. |