Онлайн книга «Контрапункт; Гений и богиня»
|
Они живут в состоянии полного и добровольного неведения, ничего ни о ком толком не зная, и при этом имеют заранее сложившееся мнение обо всем на свете. Взять, к примеру, воспитание детей. Генри всегда судил о нем с видом знатока. Он читал Пиаже, Дьюи и Монтессори[97], читал психоаналитиков. Все это имелось в картотеке его мозга, классифицированное, разложенное по полочкам, всегда под рукой. Но когда доходило до практической помощи Рут или Тимми, он либо оказывался абсолютно некомпетентным, либо исчезал со сцены. Потому что они наводили на него скуку. Все дети наводили на него скуку, как и подавляющее большинство взрослых. А разве могло быть иначе? Они примитивно мыслили и читали всякую чепуху. Что они могли ему предложить? Свои жалкие мнения, свою унылую мораль, редко – случайную мудрость, а чаще – ее плачевное отсутствие. Одним словом, свою человеческую природу. А это интересовало Генри меньше всего. Между мирами квантовой теории с гносеологией на одном конце спектра и секса напополам с болячками на противоположном зияла пустота, населенная одними лишь призраками. И семьдесят пять процентов этих призраков составлял он сам – ведь о своей собственной человеческой природе он тоже знал очень мало. Собственные мысли и ощущения – да, в этом он понимал. Но кто он, человек, которому принадлежат эти мысли и чувства? Каковы его связи с тем, что его окружает? Какими, наконец, должны быть эти связи? Сомневаюсь, что Генри когда-либо приходило в голову задуматься над этими вопросами. Во всяком случае в тот раз не пришло. Его монолог не был мучительными размышлениями супруга, мечущегося между любовью и подозрениями в неверности. Такой вполне объяснимый человеческий ответ на довольно обычную житейскую ситуацию никогда не прозвучал бы в присутствии столь незрелого и глупого слушателя, не способного понять и помочь, как молодой Джон Риверс тридцать лет назад. Нет, реакция Генри была куда более нечеловеческой, и одним из элементов ее ненормальности являлся тот чудовищный и возмутительный факт, что все это произносилось не в присутствии близкого друга или профессионального консультанта, а всего лишь молодого недотепы с чересчур благочестивым прошлым и парой восприимчивых, но сгорающих со стыда ушей. Бедные эти уши! Сколько в них вылилось ясно выраженной, богато аргументированной наукообразной грязи! Бертон и Хевлок Эллис, Крафт-Эбинг и несравненные Плосс и Бартельс[98] – все они, подобно Пиаже и Джону Дьюи, хранились в картотеке его мозга в мельчайших подробностях. И в данной области, как стало для меня совершенно очевидно, Генри не ограничивался ролью диванного теоретика. Он систематически применял теорию на практике. До чего же трудно теперь, когда мы обсуждаем оргазм за тарелкой супа, а половые извращения за вазочкой мороженого, вспомнить силу старых запретов, глубину молчания, окутывающего отношения полов! Что до меня, то все, о чем говорил Генри – техники сношения, антропология брака, статистика сексуального удовлетворения, – было откровением из бездны. О таких вещах приличные люди не то что не говорили, а, по моему представлению, даже не подозревали; такое могло обсуждаться только в борделях, на оргиях богачей, на Монмартре, в китайском или французском квартале. И эти мерзейшие ужасы изливал в мои уши человек, которому я не знал равных, превосходящий интеллектом и ученой мудростью всех, кого я знал. И касались они женщины, которую я любил, как Данте – Беатриче, обожествлял, как Петрарка Лауру. Он называл Беатриче ненасытной, утверждал, что Лаура нарушила свои брачные обеты ради физических ощущений, которые может дать любой здоровый самец, имеющий представление о вегетативной нервной системе. Его слова ошарашили бы меня, даже не обвиняй он Кэти в измене, ведь сказанное подразумевало, что все эти ужасы происходят не только в случае адюльтера, но и в самой обычной семейной жизни. |