Книга Я тебя чувствую, страница 5 – Валентина Торкья

Винчи качает головой и шепчет мне одними губами: «Это о-ча-ро-ва-шка».

Я закатываю глаза. Винчи влюбляется каждый божий день.

И в ста процентах случаев его увлечения заканчиваются тем, что мне приходится часами выслушивать его нытье.

Я перевожу взгляд на Гецци, чтобы убедиться, что его глаза, как и всегда, прикованы к учебнику. Но вдруг он прокашливается и перестает читать. И смотрит на нас.

Маникюрщицы прячут лак, телефоны исчезают под партами.

— А что бы вы сделали? Вы бы смогли устоять перед соблазном открыть ящик? Или поддались бы любопытству и заглянули внутрь?

Я слышу сзади ленивый и наглый зевок, отдаленно напоминающий мычание коровы. Ладно, телефоны и лаки для ногтей – это еще куда ни шло, но откровенно зевать на уроке – это уже слишком даже для Гецци. Как бы он ни отыгрался на нас по-крупному. Может же спокойно завалить всех на экзамене. Но Гецци, похоже, ничего такого делать не собирается. На его лбу с залысинами появляется тонкая морщина. Он немного похож на добычу, окруженную стаей волков, готовых растерзать ее в любую минуту. Добычу, которая носит рубашки, купленные на распродаже, и которой не мешало бы сменить лосьон после бритья.

— А? Что бы вы сделали? – настаивает он.

Все молчат, но теперь внимательно слушают, пытаясь понять, что будет дальше.

Я чувствую какое-то движение справа.

— Да, Ариосто?

— Я очень ценю любопытство, – звонким голосом отвечает Ариосто Винченцо (он же Винчи). – Какой смысл жить, не пробуя что-то новое? Я бы сразу открыл ящик. И к черту обещание, данное богам.

Гецци поднимает брови.

Интересно, считает ли он слова Винчи богохульством. Может, у него дома среди книг стоит алтарь для поклонения греческим богам. Может, сегодня вечером ему придется прочитать сотню «Аве, Афина», чтобы вымолить прощение за своего бестолкового ученика. Хотя, кто знает, может быть, Винчи позволительно говорить все что угодно и боги ему за это ничего не сделают…

— Прекрасно, Ариосто. Тебе, наверное, будет приятно узнать, что ты своим любопытством мог бы уничтожить весь род человеческий.

Класс закатывается от смеха.

— То есть как это? – хмуро спрашивает Винчи.

Гецци снова подносит к носу учебник по греческой литературе и читает:

— «Но женщина открыла крышку ящика и выпустила на свет все его содержимое, чем обрекла людей на страшные страдания».

— Страшные страдания?! – восклицает Винчи. – С каких это пор стало так опасно открывать ящики?

— С тех пор, – невозмутимо отвечает Гецци, глядя на Винчи поверх позолоченных очков, – что мы уже целый час говорим о том, что в ящике Пандоры были заключены все несчастья рода человеческого. Смерть, зависть, гнев. И прежде всего боль. Такой вот ящик, Винченцо Ариосто.

При слове «боль» все поворачиваются ко мне.

— Только представьте себе, – продолжает Гецци, как всегда, ничего не замечая, – что было бы, если бы Пандора не открыла ящик, если бы она не поддалась любопытству? Все зло мира осталось бы навсегда запертым там, и человечество, может быть, осталось бы в безопасности.

— Какое счастье, что я не могу открыть свой ящик, – вставляю я. – Для меня боль просто не существует. Может, это такое благословение греческих богов?

В классе раздаются неуверенные смешки. Похоже, не все считают, что над такими вещами можно шутить. Но мне все равно. Я счастлив, что ящик Маркони герметично закрыт.