Книга Обмани меня, страница 111 – Арина Ларина

Кухня была далеко - на первом этаже, в другом крыле дома. Но там были персики - я видела их утром, в хрустальной вазе на столе. Идеальные, спелые, будто нарисованные.

Я встала.

Накинула халат - шёлковый, который дала мне Юна. Вышла из комнаты - тихо, осторожно, стараясь не шуметь. Не хотела будить маму. Не хотела объяснять, почему посреди ночи иду на кухню за персиком.

Коридор был тёмным.

Только лунный свет - голубоватый, призрачный - лился через высокие окна, рисуя на полу причудливые узоры. Тени от рам казались решётками. Тени от штор - призраками.

Я шла босиком по холодному мрамору. Мимо картин в золотых рамах - портреты каких-то предков, пейзажи, натюрморты. Мимо закрытых дверей - одна, две, три, сколько их в этом доме? Мимо тишины, которая звенела в ушах - громко, оглушительно.

Лестница.

Широкая, мраморная, с коваными перилами.

Ступенька за ступенькой. Вниз. В темноту.

И тут - голоса.

Тихие. Приглушённые. Доносились откуда-то из глубины дома - справа, из-за поворота.

Я замерла.

Прислушалась.

Женский голос - Юна. Высокий, срывающийся. И мужской - Сергей. Низкий, глухой.

Что они делают вместе?

В полночь?

Одни?

Я знала, что не должна подслушивать. Знала, что это неправильно, нечестно, низко. Но ноги сами понесли меня - к голосам, к свету, который пробивался из-за неплотно прикрытой двери.

Шаг.

Ещё один.

Ещё.

Зимний сад.

Тот самый. Где Юна разбила орхидею. Где обвинила меня перед гостями. Где кричала о моей матери - «той женщине, которая спит с моим мужем».

Где началось всё это безумие.

Я остановилась у двери. Прижалась спиной к стене - холодной, гладкой. Сердце колотилось так громко, что казалось - его слышно на весь дом.

Заглянула в щель.

И увидела.

Юна стояла перед Сергеем - близко, слишком близко. Ближе, чем должна стоять бывшая жена. Ближе, чем должна стоять чужая женщина.

Её лицо было мокрым от слёз - они текли по щекам, оставляя тёмные следы от туши. Её руки - тонкие, изящные - сжимали его ладони. Держали крепко, отчаянно, будто боялись отпустить.

— Сон Джин, - говорила она.

По-корейски. Быстро, горячо, захлёбываясь словами.

— Сон Джин, послушай меня. Пожалуйста. Умоляю тебя. Хотя бы раз - хотя бы один раз за все эти годы - выслушай меня до конца.

— Юна, - его голос был усталым, измученным. - Мы уже говорили об этом. Много раз. Слишком много раз.

— Нет! - она почти кричала, но шёпотом - страшный, надрывный шёпот. - Мы никогда не говорили по-настоящему! Ты ушёл - просто ушёл - и не дал мне объяснить! Не дал сказать правду!

— Что объяснять, Юна? - он покачал головой. - Ты сама всё решила. Сама сделала выбор. Деньги. Статус. Семья Пак. Я был недостаточно хорош для тебя. Для твоей семьи. Для твоих амбиций.

— Это неправда!

— Правда. И мы оба это знаем.

— Нет! - она всхлипнула - громко, надрывно. - Я любила тебя! Только тебя! Всегда - всю свою жизнь - только тебя!

— Юна…

— Двадцать лет, Сон Джин! - слёзы текли по её лицу, капали на шёлк блузки. - Двадцать лет я живу с мужчиной, которого не люблю! С улыбкой, которая режет мне лицо каждый божий день! И всё это время - каждую ночь, каждое утро, каждую секунду - я думала о тебе!

Она плакала.

По-настоящему плакала - не так, как плакала передо мной в этом же саду, когда разбила орхидею. Не притворство. Не игра. Не спектакль для публики.