Книга Отраженная реальность, страница 65 – Тери Нова

— Туда, скорее, – указываю брату направление, срываясь с места и следя, чтобы он бежал впереди. Если Блейк и догонит кого-то из нас, пусть это буду я. Пожалуйста, пусть это буду я.

Точно не знаю, в какой момент стал считать Томми своим братом, может быть услышав глухие удары за дверью ванной в наш первый «семейный» ужин или когда он пришел в мою комнату с просьбой помочь с математикой, но увидел стопки комиксов и восхищенный застыл. Оказалось, мы слеплены из одних и тех же пристрастий и стремлений. Это чувство укрепилось с началом издевательских тренировок его глупого отца-тирана и продолжается по сей день, я твердо уверен – что бы ни случилось, не дам в обиду этого парня.

Ноги болят; по мере движения я чувствую липкую кровь, сочащуюся из ран на ступнях, но сзади уже доносится грозный лай, сопровождающийся ударами мощных лап о землю. Мой страх настолько велик, что разум затуманивается, и я совершаю ошибку, теряя пару секунд, чтобы оглянуться, но вместо бездушных черных провалов на морде пса впиваюсь взглядом в лицо отчима, что медленно шагает, замыкая адскую гонку. В его зубах все еще тлеет сигарета, но это не мешает ему устрашающе улыбаться, предвкушая насилие. Долбаный садист.

Уже почти добежав до дерева, я, не глядя на Томми, командую ему взбираться наверх, а сам хватаю с земли первый попавшийся камень, оборонительно замахиваясь и разворачиваясь лицом к доберману. Стараясь заслонить собой брата, шиплю:

— Пошел к черту! – Разумеется, пес не собирается слушать команду, он останавливается в ярде от моих босых ног и злобно рычит, скалясь, готовый к броску. За моей спиной Томми долго сражается с деревом, и я ворчу, злясь теперь уже на него. – Чего ты возишься, лезь!

— Не могу, – с досадой в голосе ноет тот, чем заставляет меня совершить еще один фатальный поворот головы. – Он спилил ветки.

Не успеваю осмыслить происходящее, потому что острая боль в миг пронзает ногу, доходя до кончика каждого нервного окончания в теле. Я кричу так сильно, что Томми подхватывает мой крик, а птицы, сидящие на оставшихся верхних ветках, вспорхнув, разлетаются прочь. Камень выпадает, несмотря на то, как сильно я сжимаю кулак, зубы тоже стиснуты, но это не идет ни в какое сравнение с плотно сжатой пастью добермана, удерживающей мою ногу в капкане.

Пытаюсь оттащить его, дергая за уши – шерсть слишком гладкая, чтобы ухватиться, – пока не получаю сильный удар по рукам.

— Ты сам виноват, что облажался! – рявкает Маршалл и медлит, прежде чем приказать псу отпустить меня. Сплевывает на землю, с отвращением глядя на нас с Томми, как будто не он спилил нижние ветки, мешая нам одержать победу в заведомо неравном соревновании. Я ненавижу его с такой силой, что в этот самый момент решаю рано или поздно отомстить и расквитаться, мое сердце чернеет, пока нога продолжает зверски пульсировать. Краем уха слышу, как, отозвав добермана, отчим кидает угрозы в адрес Томми, и мне хочется подняться, защитить брата, но я так слаб…

— Боль – это хорошо, – спустя час говорит Маршалл, наблюдая, как я, сидя на крыльце, трясущимися руками перебинтовываю рваную кровоточащую рану, в то время как Томми отжимается до рвотных позывов, обессиленно скуля. – Она делает из тебя мужчину.

Но я убежден в другом, потому что эта боль рождает во мне такое же чудовище, как то, что, видимо, живет в моем мучителе.