Книга Твоё сломанное чудовище, страница 134 – Евгения Ник

Она перестаёт резать. Вся напрягается так, что я чувствую это телом, прижатым к её спине.

— Ким... – осторожно откладывает нож в сторону и просто упирается руками в столешницу, словно ноги её больше не держат. – Ты мне предложение делаешь?

Этот тон...

Внутри к херам, всё сворачивается в тугой болезненный узел. Сердце колотится тяжело и глухо, а кровь внезапно стала густой и чёрной.

Нет. Она сейчас откажет. Скажет, что рано. Не готова. Что мы слишком разные.

А что потом?

Я всё равно её не отпущу. Но если она сейчас повернётся и посмотрит на меня с отвращением… это будет полный пиздец.

— Нет, – бросаю слишком быстро. – Просто интересно.

Она выдыхает и расслабленно опускает плечи.

— Не вижу смысла в бесполезной массовке, – говорит, возвращаясь к резке. – Мне кажется, рядом должны быть только близкие люди. У меня таких... не осталось. Мама не в счёт.

А вот и прилёт. Я сразу понимаю, о ком она говорит. Об Анфисе. О той, которой уже нет в живых. Желудок скручивает ещё сильнее. Зайка только что воткнула мне нож в живот и медленно провернула его пару раз.

В который раз в голове всплывает одна и та же мысль: я бы в ад за её подругой спустился. Без раздумий. Просто чтобы вытащить её обратно на свет. Ради Иль.

Вот только… где, сука, лестница вниз?

Отстраняюсь. Подхожу к кофемашине. Молча делаю кофе. Зёрна шуршат в мельнице, шипит пар. Я смотрю на чёрную струю, которая льётся в чашку, пытаюсь думать о чём-то, но не получается. Вакуум в башке.

— Твой кофе, – подхожу к столу и ставлю чашку на стол.

— Спасибо.

Она готовит яичницу. Потом мы садимся завтракать.

Зайка ест медленно, задумчиво. Я смотрю на неё исподлобья. Сканирую каждый фрагмент, как привык делать на работе: руки, губы, брови, движения. Каждая деталь даёт информацию.

Она нервничает.

Хочу знать причину, а не захлёбываться собственными догадками.

— Расскажи мне, какой ты человек, – Зайка внезапно поднимает на меня взгляд. – Историю о себе...

С трудом сглатываю ком в горле. Обо мне? И какую ей версию подать? Припорошить блестящей пудрой или без фильтров?

— С какого места начать?

— Начни с начала, – улыбается, не поднимая глаз. Потом встаёт, ставит стул рядом со мной и садится. – Мне это важно.

Делаю глоток кофе. Горько. Но это приятная горечь, в отличие от моей биографии.

— Ну... момент, как я вылетел из матери, увы, не запомнил. Как и первые лет пять своей жизни. Помню где-то с первого класса или чуть раньше. Я жил с мамой вдвоём в маленькой квартирке на окраине. Она работала фармацевтом в аптеке. Зарплата копеечная, жили не то чтобы совсем в нищете, но не жировали. В итоге она не выдержала, уволилась и ушла в другое место, мужчину встретила...

Рассказал ей про Костомарова. Что он был любовником матери. Про “Ферму” все углы сгладил – это единственное, что ей не надо знать.

Иль слушает. Не перебивает.

— ...А потом она пропала. Просто не вернулась с работы. И всё. Через несколько дней пришли какие-то мужики, собрали мои вещи и вышвырнули на улицу. Сказали, чтобы я потерялся.

Рассказываю ей про рынок, про голод, про холод. Про то, как меня избили гопники и отобрали последние деньги. Про то, как я пришёл к любовнику матери, то есть ректору, то есть к Костомарову. Про махач на стройке и шахту.

— Тебя бросил в шахту собственный отец… Пусть и приёмный, но… – всхлипывает. – Боже.