Онлайн книга «Чужой бумеранг»
|
Кир подошел. — Здравствуйте, Анна Тимофеевна! Старушка вздрогнула и обернулась. — Ох, ты! Напужал, ирод! Какая я тебе Анна Тимофеевна, ты с собеса, что ль? Кир невольно улыбнулся. — Да я просто… здравствуйте! — А… Ну, здравствуй, коли так. Баба Нюра я, так и зови… привыкла уж… И не выкай мне. — Хорошо. Ты со службы? — Не-а, не верующая я, – она махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Тогда не понимаю… Что же ты тут делаешь? — А так… Сызмальства-то меня к Богу так и не приучили, да и церкву эту нашу еще задолго до войны-то раскурочили. Старухи все в соседнюю деревню на поклон ходили. Баба моя меня ма́лую, бывало, с собой брала. Там меня втихаря и скрестили. Но веры во мне так и не зародилось…. А уж после того, как Ванечку моего, сыночка, душу безвинную, вместе с мужем река забрала… и вовсе… Зачем он мне, такой бог, коли деток малых забирает? — А как же сейчас в церковь ходишь, если не веришь? – Киру было интересно разговаривать с бабой Нюрой. В таких разговорах для него всегда открывался сокровенный кусочек настоящей, неизвестной жизни, скрытый от посторонних глаз. Было в ней что-то… ее хотелось слушать, не прерывая. — А вот так… – Баба Нюра вздохнула. – Когда церкву-то пятнадцать лет назад восстановили, я пришла… Ну, пойдем потихоньку, дорогой-то и расскажу… – она медленно двинулась по тропинке, Кир последовал за ней. — Вот, значит, пришла я, – продолжила старушка, – и стою, слышь, а зайти-то не решаюсь. Стыдно как-то. Я ж никогда в Бога не верила, а тут пришла… Зачем? – она пожала плечами, – Сама не знаю… Вышел батюшка, спрашивает: «Чего ж ты, матушка, не заходишь, на пороге стоишь?» «Неверующая я, – говорю, – вот и не захожу. Не знаю, можно ли…» А он мне: «Не только можно, а и нужно! Каждый в церковь за своим приходит, каждый свое находит. Бог он один, а дороги к нему разные. Иди, дитя мое, не бойся». И с того дня стала я, Кирюш, ходить сюда. Не молиться, нет – никогда не молюсь, свечки не ставлю. А вот п-е-е-е-вчие… певчие – то другое. Просто стою или сижу, слушаю их. Как запо-ю-ю-ю-т… я глаза закрою, и душа моя легкая становится, за голосами летит. Словно не было со мной горя никогда… Певчие-то: одна – то-о-оненькая, что былинка, голос высо-о-окий, чи-и-истый. Другая – маленькая, полненькая, поет пониже, глаза закрыла… А как сольются голоса, как полетят под самый купол – вот где благодать… А у каждой, чует мое сердце, своя боль, свой крест тяжелый. А поют – заслушаешься! Ангелы, да и только. – она снова покачала головой и посмотрела на Кирилла. – А колокола-а-а… – голос ее внезапно смягчился. – Это ж, милок, совсем другое дело. Певчие – они слух ласкают, а колокола… в самое нутро пробираются. Как ударят на закате, к вечерней-то… в осеннюю сырь, когда туман стелется – звон мокрый, тяжелый, густой-прегустой. Идет от самой земли, будто не с колокольни, а из-под ног… И несет тебя этот гул, качает. Все мысли-заботы как рукой снимает. Стою, бывало, под старой липой у паперти, капли с веток капают за шиворот, а мне хоть бы что. Слушаю и в груди отдается… А в морозец звон ч-и-и-и-стый такой, серебряный… над деревней легко летит, переливается… Слыхала, что в городах-то колокола электрические, кнопкой их запускают, – она презрительно хмыкнула, – а наши-то вручную, с душой. Звонарь у нас, Михалыч… Ой, душа у него израненная, так он в них всю свою боль и вкладывает. Всё внутри сжимается, точно неведомая сила тебя за сердце берет и трясет. Всю из тебя черноту вытряхивает. Стоишь, замерев, а кажется, будто сам летишь над землей, над хатами, над бедой своей… А потом, как смолкнут – на душе так светло-светло делается, словно тебя изнутри чистым полотенцем вытерли. |