Книга Танец с огнем, страница 4 – Весела Костадинова

Жар бил в лицо невидимой кувалдой — плотный, маслянистый, он сдирал влагу с глаз, выжигал ресницы в одно мгновение, оставляя короткие обугленные щетинки. Одежда не горела — она плавилась: синтетика прилипала к телу горячей коркой, впитывалась в кожу, становилась второй, мертвой кожей. Боль была везде и сразу: сначала ослепляющая, рвущая криком из горла, потом — глухая, пульсирующая, как будто кто-то медленно вдавливал раскаленные гвозди в мышцы, в кости, в саму суть. Нервные окончания на обожженных участках быстро гасли — и это было еще страшнее: там, где кожа уже почернела и лопалась, боль отступала, уступая место жуткой невесомой пустоте, а глубже продолжало жечь нестерпимо.

Дым был повсюду — живой, тяжелый, сладковато-горький, с привкусом расплавленного пластика и горелой проводки. Он стелился по полу черным текучим слоем, поднимался выше, заполнял все пространство до потолка. Каждый вдох — как глоток раскаленного ножа: гортань сжималась спазмом, трахея обжигалась изнутри, легкие отказывались принимать эту отраву. Кашель рвал грудь на части, выворачивал ребра, во рту стоял металлический вкус смешанный с гарью и собственной кровью. Слезы текли непрерывно, но глаза все равно варились: конъюнктива краснела, опухала, мир расплывался в мутно-оранжевом мареве.

А потом пришел угарный газ — коварный, без запаха, но с ощущением. Сначала — странная легкость в голове, будто кто-то чужой внутри радовался, шептал: «все хорошо, можно прилечь». В висках стучало, как молотом по наковальне, слух приглушался, превращался в звонкий гул, перед глазами вспыхивали цветные искры, туннель сужался. Хотелось просто сесть. Опуститься на колени. Лечь на горячий, уже дымящийся пол и закрыть глаза. Боль становилась далекой, приглушенной, почти приятной — как будто тело уже сдалось и отпускало душу.

Сознание мерцало: черная волна накрывала, отступала, возвращала на секунду реальность — треск лопающегося дерева, запах горящего лака, далекий вой сирен где-то снаружи, — а потом снова утаскивала в мягкую, теплую тьму. Последняя ясная мысль была почти спокойной: «уже не больно… почти».

Удар. Взлет. Падение. От грохота взрыва едва не лопнули барабанные перепонки.

А потом вдруг в легкие ворвался воздух — прохладный, влажный, ночной. Он хлынул внутрь, как спасение, обволакивая изломанное, обожженное тело с ног до головы. Кожа, покрытая черными волдырями и коркой запекшейся крови, вздрогнула от внезапного холода. Тело судорожно дернулось, сделало несколько жадных, рваных вдохов — каждый как удар ножом в грудь. Кислород хлынул в кровь, разжигая угасающее сознание.

И крик.

О боже. Они были еще живы.

Высокий, надрывный вопль Амелии — не просто боль, а чистый, животный ужас, когда голос срывается на ультразвук, режет воздух, как стекло. За ним — плач Иришки, тонкий, прерывистый, детский всхлип, который переходит в отчаянный визг: «Папа! Папа-а-а!» — и снова тонет в кашле, в удушье.

Он рванулся всем, что осталось от него: мыслями, волей, обугленными руками, которые уже не слушались, ногами, превращенными в бесформенные обрубки боли. Туда, наверх, на второй этаж, где окна теперь светились не желтым, а яростно-белым — пламя вырывалось наружу языками, жадно лизало подоконники, пожирало занавески, превращало их в летящие искры. Стекла лопались с сухим хлопком, как выстрелы, осыпаясь вниз сверкающим дождем. Дерево трещало, стонало, ломалось — крыша проседала с тяжелым грохотом, и изнутри выплескивался новый вал черного дыма, подсвеченного снизу адским оранжевым.