Книга Танец с огнем, страница 10 – Весела Костадинова

Дана молчала.

— Но самое отвратительное, даже не это. Ты могла бы быть просто глупой куклой. Дурочкой, купленной за шубы и поездки на Мальдивы. С такими — жалко даже возиться. Но ты... ты была умной. И ты знала, ты все знала о делишках твоего ублюдка с которым спала за его бабло…. — в голосе звучали презрение и ненависть, он распалял сам себя.

Дана молча мотала головой. Чудовищность его слови и обвинений не укладывалась в ее голове. Отзывалась болью от воспоминаний о прошлом, о ее жизни. О Марате.

Ее руки тряслись, она никак не могла унять эту дрожь.

— Ты знала, что твой муж — не «успешный аграрий». Знала, откуда реально текут деньги в твой бассейн и на твои счета. Знала про «проблемы с конкурентами», которые бесследно исчезали. Ты же журналистка, Дана. У тебя нюх должен был быть наметан на такое. Ты не могла не чувствовать вонь крови и подожженного бензина, которая шла от его дел. Но ты выбрала не чувствовать. Я прав? — резко спросил он.

Дана продолжала мотать головой.

— Отвечай, сука! — он схватил ее за горло. — Отвечай!

— Я… не знала…. — прохрипела она.

— Врешь, — с презрением бросил мужчина, но горло отпустил. — Врешь, шлюха. Или ты еще глупее, чем я думал. Дешевая блядь, которую может трахать любой, кто даст денег. И такой и будешь… я тебе это организую…

Дана едва сдерживала рвущиеся крики.

— Ты ответишь мне за все…. Тварь. За все. Ответишь и за мужа, и за себя. Я заберу у Лодыгина все, что он забрал у меня… деньги, бизнес… тебя. И начну с тебя, дрянь.

Он схватил ее за босые ноги и резко дернул на себя. Дана закричала, но удар по лицу — сухой и жесткий, заставил ее замолчать. Удар был не сильным — скорее пощечиной, чем кулаком, — но от него щека вспыхнула огнем, губа треснула, во рту появился металлический привкус крови, а слезы хлынули еще сильнее, смешиваясь с соплями и потом.

Она захлебнулась собственным криком, задохнулась в нем, тело обмякло на матрасе, а он стоял над ней, дыша тяжело, но ровно, глядя сверху вниз, как смотрят на вещь, которую только что решили сломать окончательно.

Он перевернул ее на живот и жестокие руки сорвали одежду. Женщина вдруг остро, отчетливо поняла, что сейчас будет и рванулась прочь. Но хозяйская рука схватила ее за шею, прижала к кровати не давая пошевелиться.

— Лежи смирно, шлюха, — прохрипело чудовище, — иначе не буду таким деликатным.

Его рука уже была между ее ног. Дана забилась в истерике, судорожно сжимая простыни руками, до крови прокусывая нижнюю губу, захрипела от того, что ее шею вдавили в матрас.

Он вошел одним рывком на полную глубину. Дана завыла, но намотанные на кулак волосы не дали ей ускользнуть.

И снова и снова.

Он двигался с деликатностью кабана во время течки — тяжелый, жадный, без ритма, без заботы о том, что под ним живое существо, а не просто плоть, которую можно использовать. Каждый толчок выдавливал из нее воздух, каждый раз заставлял тело содрогаться от новой волны боли и унижения. Она уже не пыталась вырваться — сил не осталось, только беззвучные крики, которые рвались из горла, но не выходили наружу, только хрипы и всхлипы, заглушенные матрасом и его дыханием над ухом.

Он не говорил ничего больше — только хрипел, рычал, иногда стонал низко, животно, когда удовольствие накатывало сильнее. Его пот капал ей на спину, смешиваясь с ее слезами, с кровью из прокушенной губы, с потом страха. Запах горелой кожи, антисептика, мужского тела и ее собственной крови заполнил камеру, стал единственным воздухом, которым она дышала.