Книга Танец с огнем, страница 11 – Весела Костадинова

Когда он наконец замер — тяжело дыша, содрогаясь, — и отпустил ее волосы, Дана не пошевелилась. Тело обмякло, как тряпичная кукла, которую использовали и бросили. Она лежала лицом вниз, щека прижата к мокрой от слез простыне, глаза открыты, но ничего не видящие. Кровь из губы стекала по подбородку, капала на матрас. Между ног жгло и ныло.

Он встал — медленно, тяжело, как будто тоже устал от того, что сделал. Одежда его шуршала, когда он поправлял штаны.

Она даже не пошевелилась, только всхлипнула, утыкаясь мокрым лицом в подушку.

— С этого дня, шлюха, я буду пользоваться тобой по своему усмотрению, — услышала над своим ухом жестокий голос. — Так, как решу сам.

Внезапно на обнаженную спину между лопаток легла его горячая, шершавая рука — почти ласково скользя по спине ниже, к ягодицам.

Дана застонала, когда его пальцы оказались между ними, раздвигая ягодицы.

— Радуйся, дрянь, что я не любитель, — прохрипел он, и в его голосе сквозила насмешливая жалость, от которой хотелось провалиться сквозь землю. — Но могу и передумать. Если решишь херовничать…

Палец надавил — сильно, настойчиво, туда, где никто никогда не был, где даже мысль об этом вызывала тошноту и ужас. Дане показалось, что ее выворачивают наизнанку: тело содрогнулось, мышцы судорожно сжались, пытаясь оттолкнуть вторжение, но это только усилило неприятные ощущения, превратив ее в ослепляющую вспышку. Она сильнее уткнулась лицом в подушку — мокрую от слез, крови и пота, — вдыхая собственный страх, собственное отчаяние, чтобы заглушить крик, который рвался из горла.

— Меня будут искать… — слова вырвались сами собой, глухие, жалкие, последние осколки сопротивления, которые она еще могла собрать в кулак. Голос дрожал, ломался, едва пробивался сквозь ткань подушки.

Чудовище рассмеялось — откровенно, низко, с хриплым удовольствием, от которого по коже побежали волны озноба.

— Кто? — переспросил он, и в этом одном слове было столько презрения, что Дана почувствовала себя еще меньше, еще ничтожнее. Он снова переместил руку на спину — теперь поглаживая поясницу круговыми движениями, будто успокаивал ребенка после кошмара. — Разве у тебя остался хоть кто-то, кому ты дорога? Ты сирота, твои родственники давно махнули на тебя рукой, глупая курица. Марат не любил, когда они приезжали к вам, помнишь? Тетка из глухой станицы… где она и где он — гордость края, хозяин полей и миллионов. Ты даже не звонила ей в последние годы, правда? А коллеги… ты хоть об одном из них вспомнила за эти четыре года?

Он провел пальцем по старому шраму на лопатке — тонкому, белесому, едва заметному, если не знать, где искать. Шраму, который Марат так любил целовать — медленно, благоговейно, шепча, что это его метка на ней, его собственность навсегда. Теперь этот шрам горел под чужими пальцами, как клеймо.

— Когда тебе позвонила твоя приятельница с радио, что ты ей ответила? — продолжал он тихо, наклоняясь ближе. — Помнишь? «Извини, занята, потом перезвоню». И не перезвонила. За четыре года, глупышка, ты растеряла всех друзей, всех знакомых. Вот она, — он внезапно коснулся губами того же шрама, его язык лизнул белесую кожу, оставив влажный, горячий след, — цена твоей комфортной, безоблачной жизни, Дана. Цена, которую ты платила, став красивой декорацией для Марата.