Книга Танец с огнем, страница 48 – Весела Костадинова

Потом он приподнялся на локте, стянул с себя рубашку одним движением — ткань зашуршала, упала на пол. Кожа его груди коснулась ее — горячая, чуть влажная от пота, с грубыми рубцами, которые она чувствовала даже сквозь тонкую рубашку на себе. Дана не поняла, в какой момент ее собственная рубашка оказалась расстегнутой до конца. Не поняла, когда он сдвинул ее вниз по плечам, когда его губы нашли живот, когда язык прошелся по чувствительной коже под пупком. Все происходило медленно, как во сне, где время растягивается.

Ласкал живот губами и языком, опускаясь все ниже. Но когда она инстинктивно дернулась, послушался, снова вернулся к груди. Дана не заметила, в какой момент ощутила его голую кожу на своей, и когда послушно развела ноги, чтобы он мог войти в нее.

Он скользнул внутрь осторожно, стараясь не причинить боли. Целуя лицо, глаза, слизывая с них слезы. Не двигаясь, позволяя привыкнуть к себе. Дана боялась пошевелиться. Когда он начал движения не было ни боли, ни дискомфорта.

Чувствовала, как он дрожит, заполняя ее собой, как едва сдерживает себя, как пальцы зарываются в ее волосы, как жадно приникает к ней его рот.

А потом он захрипел, содрогнулся и замер.

Не отстранился сразу — лежал, прижавшись лбом к ее лбу, тяжело дыша.

Осторожно вышел, перекатился на бок, но не уходил. Лежал, выравнивая дыхание, прислушиваясь к ней. И только минут через десять поднялся и все так же молча, в полной тишине и темноте покинул ее кровать.

Только подушка все еще пахла его запахом — табака, пота и дыма.

Дни текли за днями — странной жизни, больше похожей на спектакль. Дана жила как во сне, где один день мало чем отличался от другого. Жила рядом со своим чудовищем в его придуманном мире. Читала книги, принесенные издания, которые появлялись регулярно на столике в библиотеке, не только узнавая новости, но и откровенно наслаждаясь отличной журналисткой работой. Часто рассматривала фотографии — скорее по привычке, Марат любил фотографию — у них дома была целая коллекция снимков. Но сейчас ее привлекали не специально созданные, постановочные или пойманные мастером редкие кадры, ее интересовали снимки самой жизни.

Она сидела в библиотеке часами, раскладывая страницы на коленях. Вот пожилая женщина в платке стоит у разбитого окна в каком-то маленьком городке, держит в руках фотографию сына — глаза сухие, но рот искривлен так, что понятно: слез уже не осталось. Вот подросток в капюшоне на фоне горящего покрышки — не герой, не злодей, просто мальчишка, который оказался в кадре в тот момент, когда мир вокруг него взорвался. Вот очередь у поликлиники в провинции — люди стоят сутуло, кто-то курит, кто-то смотрит в телефон, кто-то просто смотрит в никуда; лица усталые, обыкновенные, живые.

Эти снимки не были красивыми. Они были честными. В них не было постановки, не было света от профессионального софтбокса, не было ретуши. Только жизнь — сырая, неидеальная, иногда страшная, иногда трогательная до слез. Дана проводила пальцами по глянцевой бумаге, будто могла почувствовать запах дождя, дыма, мокрого асфальта, пота и надежды, которые застряли в этих кадрах.

В середине октября, читая колонку Олега Кашина*, она вдруг поймала себя на мысли, что снова хочет писать. Смешно.

О чем она могла бы написать?