Книга Океан для троих, страница 174 – Реджи Минт

Так отчаливал только Фиши, мало того — так отчаливал Фиши в прекрасном расположении духа.

В предательство после года жизни в поместье под одной крышей верилось слабо. Хотя из пирата до конца пирата не вытравишь, но тут скорее было что-то другое — не стал бы Фиши за-ради сотни золотом впрягаться в такое, а значит, все проще… Куда проще.

И в подтверждение догадки за дверью предположительно капитанской каюты, где располагалась та самая кровать, на которой привязали Дороти, раздались очень знакомые шаги — твердые, но тихие, словно бесшумность была многолетней привычкой.

Морено.

Дороти помнила эти шаги, а если бы и запамятовала — сны не давали забыть. Напоминали.

Потом дверь скрипнула, и Черный Пес вошел в каюту. Закрыл дверь, скинул шляпу на стол, отодвинул низкое капитанское кресло и уселся в него, шумно вытянув ноги.

Все это Дороти прочитала по звукам, словно знала наперед каждый шаг, словно не было этого странного нелепого года с делами, поместьем, бумагами, свадьбой…

Она стиснула зубы, чтобы не застонать от бессилия. То, от чего она бежала, само нашло ее. Пришло, когда она уже распрощалась со всякой надеждой и даже мечтать перестала. Пришло, чтобы посмеяться, ужалить побольнее…

А кровать тут пахла потом, табаком и корицей — и как она не заметила сразу, а еще солью.

— Морено.

Сказала, как руку протянула, ожидая ответное привычное “моя прекрасная командор”, но его не последовало.

Морено — а это точно был он — продолжил сидеть в кресле и смотреть на беззащитную связанную Дороти. И молчать.

Стало неуютно.

Цепь выбрали до конца, и качка подсказала, что корабль выходит из гавани в открытое море — очень приметные два галса, чтобы обогнуть буи, сигнальный выстрел с пограничной шхуны, разрешающий проход.

И все. Впереди только море.

Второй раз Дороти звать не стала, гордость не позволила, выдохнула, смиряя ярость и проглатывая тысячу вопросов, что вертелись у нее на языке, от “Как там Доран?” до “За каким чертом ты опять рядом?”.

Минуты текли, Морено сидел и в раздумье похлопывал чем-то. Наверно, Дороти действительно слишком расслабилась в мирной жизни, если сразу не узнал этот звук. Хлесткий, резкий, с которым кожа встречает затянутое в ткань колено.

Ремень, он постукивал по ноге ремнем. Точно.

Внутри что-то сжалось в ожидании, но губу Дороти упрямо закусила, не давая вопросам вырваться наружу. Тут за штурвалом не она, а значит, Черный Пес сам все расскажет, когда посчитает нужным, потому что…

Звук выдвигаемого кресла нарушил течение и без того рассеянных мыслей. Темнота, неподвижность, привычные запахи — все вместе творили с восприятием что-то странное, жуткое и темное. Слабое возбуждение — как отголосок тех жарких снов — снова поселилось в солнечном сплетении, пояснице, а потом скользнуло ниже, и, дьявол, как невовремя. И постыдно!

Но, кажется, Черного Пса чувства Дороти волновали в последний рыбий хвост: он чем-то звякнул, зашуршал — вроде бы отстегнул перевязь с палашом, все также молча, чтобы не мешала… Чему?

Дороти уже догадывалась чему, ощущая, как яркий румянец разливается по ее щекам под повязкой, она упрямо напрягла руки, стараясь растянуть путы на запястьях, потому что только сейчас сообразила, почему про Пса шутили, что он может связать угря, да так, что тот не заметит.