Книга Успокоительный сбор. Валерианка для танка, страница 61 – Екатерина Мордвинцева

Он улыбнулся во сне.

* * *

Утром я проснулась одна. На столе — записка:

«Юля. Спасибо за эту ночь. За крышу, за звёзды, за то, что гладила меня по голове. Я не заслуживаю такого счастья, но я его приму. И постараюсь стать лучше. Не ради себя — ради тебя. Твой Танк».

Я улыбнулась, спрятала записку в ящик — туда, где лежали остальные. Потом встала, пошла на кухню, поставила чайник. Решила: сегодня я испеку пирог. С яблоками. Как обещала.

Пока тесто подходило, я набрала его номер.

— Ты не спишь? — спросила я.

— Нет. Думаю о тебе.

— Я тоже о тебе.

— Это взаимно, — сказал он. — И это прекрасно.

— Андрей, — я помолчала. — Ты забыл свой пузырёк валерианки. На подоконнике.

— Оставь себе. На случай, если ты будешь нервничать без меня.

— Я не нервничаю.

— А зря. Я планирую быть рядом всегда. Это повод для нервов.

Я засмеялась.

— Ты невыносим.

— Ты тоже. — Он помолчал. — Юля, я люблю тебя.

— Я знаю. — Я помолчала. — И я тебя.

— Скажи.

— Что?

— Скажи, что любишь. Я хочу услышать.

Я закрыла глаза.

— Я люблю тебя, Андрей. Люблю. Несмотря на всё. Вопреки всему.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Это лучшее, что я слышал в своей жизни.

— Приезжай сегодня. Я испеку пирог.

— С яблоками?

— С яблоками.

— Я приеду.

Он сбросил звонок. Я сидела на кухне, смотрела на пустой пузырёк из-под валерианки и улыбалась.

Вчера на крыше, когда он положил голову мне на колени, я поняла: я не просто люблю его. Я хочу быть с ним. Всегда. Несмотря на опасность, на его прошлое, на его «дело». Потому что он — не Танк. Он — Андрей. Мой Андрей.

И валерианка ему больше не нужна. У него есть я.

А я — лучше любых таблеток.

После той ночи на крыше я чувствовала себя почти счастливой. Почти — потому что где-то глубоко, на дне души, жил червь тревоги. Он не грыз, не точил — он просто лежал и ждал. Я знала, что рано или поздно нашему спокойствию придёт конец. Но надеялась, что не скоро.

Зря надеялась.

Это случилось в четверг. Обычный октябрьский день. Я вернулась с пар — Серебряков сегодня был особенно въедлив, заставил трижды пересчитывать концентрацию фермента в образцах, — поднялась на девятый этаж, открыла дверь ключом. В прихожей было тихо. Слишком тихо. Даже холодильник не гудел — я отключила его утром, чтобы разморозить. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался громким.

Я скинула кроссовки, прошла в комнату.

И остановилась.

Окно было разбито.

Стекла не было — только осколки на полу, в луже воды и грязи. Октябрьский ветер задувал внутрь, шевелил занавески, поднимал пыль. Было холодно — так холодно, что я поёжилась, хотя на мне был толстый свитер.

Сначала я подумала: хулиганы. В нашем районе такое бывает. Кинут камень в окно, разбегутся. Я даже шагнула вперёд, чтобы посмотреть, не валяется ли на полу булыжник.

Но камня не было.

Я подошла ближе, стараясь не наступить на осколки. Сквозь разбитую раму дуло так сильно, что занавеска взлетала почти до потолка. Я протянула руку, чтобы придержать её, и тогда я её увидела.

Гильза.

Она лежала на подоконнике, среди битого стекла. Маленькая, медная, ещё блестящая. Я не разбиралась в оружии — моя специальность биохимия, а не баллистика, — но знала: это гильза от пистолета. Я видела такие в кино и на картинках в криминальных новостях. Но никогда — вживую, на собственном подоконнике.