Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 26 – Екатерина Мордвинцева

Я засмеялся. Тихо, беззлобно.

— Умная девочка.

— Не девочка, — ответила она. — Женщина.

— Это мы еще проверим, — сказал я, и она покраснела. Покраснела так, что даже уши стали розовыми. Хорошо. Значит, не ледяная статуя. Значит, живая.

Чайник на подносе закипел — остатки воды булькнули, выплеснулись. Полина вздрогнула, и чашка выскользнула у нее из рук.

Я мог бы поймать. Я стоял достаточно близко, и реакция у меня хорошая. Но я не стал ловить.

Чашка упала на ковер. Фарфоровая, тонкая, с золотым ободком — дорогая, из сервиза, которым Верещагин хвастался. Разбилась. Осколки разлетелись в стороны. Чай — горячий, темно-янтарный — залил ворс, оставил темное пятно, похожее на кровь.

Хмельной аромат ударил с новой силой — теперь горький, резкий, почти невыносимый. Я вдохнул так глубоко, что закружилась голова.

— Простите, — прошептала Полина, глядя на осколки. — Я не специально.

— Ты испугалась, — сказал я. Не вопрос. Утверждение.

— Да, — она подняла на меня глаза. В них блестели слезы — нет, не слезы, какая-то влажность, которая еще не пролилась. — Я испугалась. Но не чашки. Я испугалась того, что сейчас будет.

— А что будет?

— Вы потребуете меня.

Вот тут я впервые за долгое время опешил.

Она знала.

Она слышала? Или догадалась? Или просто чувствовала — как хмель чувствует опору, как растение тянется к свету, даже если живет в подвале?

— Я видел вывеску «ЧОП "Хмель"», — сказал я, усмехаясь. — Твой отец любит эту тему. Теперь я понимаю, почему.

— Полина, уйди немедленно! — взревел Верещагин. Он, наконец, поднялся с колен, лицо его было красным, мокрым, страшным. — Ты не понимаешь, что здесь происходит! Уходи в свою комнату и не выходи оттуда!

— Нет, папа. — Она не обернулась. Она смотрела на меня. — Я знаю, что происходит. Я не глухая. Вчера я видела, как этот человек смотрел на меня. Сегодня я услышала ваш разговор, когда спускалась по лестнице. Ты хочешь отдать меня ему, чтобы спасти свою шкуру.

Вот это удар.

Я смотрел на нее, на эту маленькую, рыжую, дрожащую женщину, которая стояла передо мной и говорила правду. Не кричала. Не плакала. Говорила. Как будто решала задачу, в которой нет правильного ответа, но нужно выбрать наименее болезненный.

— Ты ошибаешься, — сказал я. — Я не попросил бы тебя, если бы ты была против.

— Ты бы взял силой, — ответила она. — Это одно и то же.

Я замолчал. Потому что она была права.

Мы стояли друг напротив друга. Верещагин за нашей спиной что-то бормотал, но я не слушал. Я смотрел в ее глаза — и видел там то, чего не видел в глазах ни одной женщины.

Смесь страха и вызова. Желание жить и готовность умереть. Любопытство и отвращение.

Все это вместе, замешанное на хмельном аромате, который поднимался от ковра, делало ее пьянящей. Как первую рюмку после долгой завязки. Как глоток холодной воды в пустыне. Как нож, который входит в тело и оказывается лекарством, потому что без него ты умрешь от заражения.

— Ты необычная, — сказал я.

— Я знаю, — ответила она. — И это не комплимент.

— Почему?

— Потому что необычных женщин убивают первыми.

Я усмехнулся.

— Я не убиваю женщин.

— А сначала даешь им хмельной чай, чтобы они не боялись? — Она посмотрела на осколки чашки. — Мама говорила, что хмель — это растение двух лиц. С одной стороны — лекарство от бессонницы. С другой — колючий сорняк, который душит все, к чему прикасается. Вы похожи на хмель, Илья. Вы душите.