Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 30 – Екатерина Мордвинцева

Первый этаж. Прихожая. В углу — мои сапоги, но я не стала их надевать — кроссовки тише. Дверь на улицу была закрыта на засов. Я отодвинула его медленно, миллиметр за миллиметром, чтобы не скрипнул. Металл застонал, но тихо — как будто жаловался, но не кричал.

Холодный воздух ударил в лицо. Октябрь в Москве был сырым и злым — ветер срывал последние листья с деревьев, швырял их в лицо, заставлял жмуриться. Я вышла на крыльцо, прикрыла дверь за собой — не закрывая, чтобы можно было вернуться, если что-то пойдет не так. Хотя возвращаться я не собиралась.

Сад.

Он встретил меня хмелем.

В темноте стебли казались змеями — они извивались, шевелились на ветру, тянулись ко мне, как живые. Запах горечи ударил в нос такой силы, что у меня закружилась голова. Хмель пах страхом. Или это я пахла страхом, а хмель просто забирал его себе?

Я сделала шаг, второй, третий. Трава под ногами была мокрой от росы. Кроссовки промокли за секунду, но я не обращала внимания. Главное — добраться до забора. За забором — свобода. Дорога. Такси. Вокзал. Поезд. Питер. Мама.

Мама.

Я не сказала ей, что еду. Не сказала, что произошло. Не хотела пугать. Но теперь, когда я бежала, я понимала, что должна была позвонить. Должна была предупредить. Вдруг Илья приедет за мной в Питер? Вдруг он найдет мать и будет угрожать ей?

Нет. Не сейчас. Сначала выбраться. Потом думать.

Я пошла быстрее. Тропинка к забору заросла крапивой и хмелем — стебли хлестали по ногам, по рукам, по лицу. Я закрывалась руками, но колючки все равно царапали кожу. Острые, как иглы. Я чувствовала, как они сдирают верхний слой, оставляя за собой огненные полосы.

— Ай, — прошептала я, когда один особенно толстый стебель хлестнул меня по щеке. Боль была мгновенной — и сразу же начала гореть. Я коснулась щеки рукой — пальцы стали влажными. Кровь.

Но я не остановилась.

Забор был высоким — метра два с половиной. Кованый, с острыми пиками наверху, как в старых замках. Между прутьями были промежутки, но пролезть через них я бы не смогла — слишком узкие. Только перелезать.

А на заборе висел хмель.

Целые гирлянды колючих стеблей оплетали металл, свисали вниз, как змеи, готовые ужалить. Шишки — крупные, тяжелые — болтались на ветру, ударялись о прутья, издавая сухой, шелестящий звук.

Я подошла к забору, схватилась за верхнюю перекладину. Металл был холодным и скользким от росы. Я подтянулась, поставила ногу на нижний прут. Хмель тут же обвил мою лодыжку — его колючки впились в кожу через тонкую ткань кроссовок. Я вскрикнула, дернула ногой, освободилась. Стебель порвался, оставив на ноге кровавые царапины.

— Да чтоб тебя, — прошипела я.

Второй рывок — я подтянулась выше, перекинула ногу через верх. Кованый пик ударил меня в бедро, и я чуть не сорвалась. Удержалась. Хмель лез отовсюду — он обвивал мои руки, плечи, шею. Царапал лицо, рвал куртку, цеплялся за волосы. Я чувствовала, как несколько прядей вырваны с корнем — больно, но не смертельно.

— Пусти, — шептала я, отдирая стебли от лица. — Пусти, гад. Пусти.

Хмель не пускал.

Он был везде. Он был живым. Он знал, что я хочу уйти, и он держал меня — как будто по приказу Ильи. Как будто он был его руками, его глазами, его волей.

Я рванулась. Перекинула вторую ногу, повисла на заборе с другой стороны. Высота — я висела в двух метрах над землей. Прыжок. Я отпустила перекладину и упала вниз, перекатилась на спину, вскочила.