Книга Успокоительный сбор. Хмель для лютого, страница 65 – Екатерина Мордвинцева

— Илья, — сказал Палыч, выходя из тени. — Нужно поговорить.

— Потом, — ответил я.

— Срочно.

Я повернулся к Полине:

— Иди в квартиру. Я поднимусь через пять минут.

Она кивнула и пошла к подъезду.

Я шагнул к Палычу.

— Что случилось?

— Верещагин, — сказал Палыч. — Наши перехватили разговор. Он нанял киллера. Бывшего, из Чечни. Деньги перевел вчера.

— Цель?

— Ты. Или она. Точно не поняли. Будь осторожен.

Я кивнул. В голове уже крутились варианты — как обезвредить, где искать, кого наказать. Я не боялся киллеров. Я сам был страшнее любого киллера.

— Усиль охрану, — сказал я. — И проследи за Верещагиным. Не спускай глаз.

— Сделаю.

Я повернулся к подъезду. Полина уже зашла внутрь. Стеклянные двери еще не закрылись.

— Полина! — крикнул я. — Подожди!

Она обернулась.

В этот момент я услышал выстрел.

Я не видел, откуда стреляли. Звук — хлопок, как от разорвавшейся петарды — пришел сверху, с крыши соседнего дома. Пуля просвистела мимо моего уха — сантиметры, волосок — и ударила в стеклянную дверь подъезда. Стекло разлетелось вдребезги.

— Ложись! — заорал я, бросаясь к Полине.

Но она не успела. Вторая пуля — или первая, я не понял, все смешалось — попала ей в плечо. Правое. Она вскрикнула, пошатнулась и начала падать.

Я подхватил ее, прижал к себе, упал на асфальт, закрывая своим телом. Палыч и его люди уже открыли ответный огонь — туда, на крышу, откуда стреляли. Я слышал выстрелы, крики, звон разбитого стекла. Но главным звуком был ее голос.

— Больно, — прошептала Полина. — Илья, больно.

— Терпи, — сказал я. — Терпи, слышишь?

Я посмотрел на ее плечо. Платье было темным, но я видел, как по ткани расползается пятно — более темное, чем сам темно-синий шелк. Кровь.

— Палыч! — заорал я. — Машину! В больницу!

— Илья, там еще стреляют, — крикнул он в ответ.

— Мне плевать! Машину!

Палыч подогнал «Мерседес» вплотную. Я подхватил Полину на руки (она была легкой, слишком легкой) и закинул на заднее сиденье. Сам сел рядом, прижимая ее к себе, зажимая рану рукой.

— Гони! — сказал Палычу.

Мы рванули с места. Сзади все еще стреляли — наши добивали киллера. Мне было плевать. Главное было здесь — в моих руках, бледная, с закрытыми глазами.

— Не умирай, — сказал я. — Пожалуйста. Не умирай.

— Я не умираю, — прошептала она. — Это царапина.

— Царапины не кровоточат так.

— У тебя богатый опыт? — усмехнулась она сквозь боль.

— Заткнись и держись.

Я прижал ее крепче. Она уткнулась лицом мне в грудь, и я чувствовал, как дрожит ее тело — от боли, от страха, от шока.

— Я ненавижу тебя, — прошептала она.

— Знаю, — ответил я. — Ненавидь. Только живи.

В больнице — нашей, подпольной, для своих — врачи работали быстро. Пуля прошла касательно, задела мышцу, но не задела кость и артерию. Кровь остановили, рану зашили, наложили повязку. Сказали, что через две недели будет как новенькая.

Я сидел в коридоре, смотрел на свои руки — в крови, ее крови — и чувствовал, как внутри закипает ярость. Холодная, чистая, как лезвие ножа.

Верещагин.

Старый дурак.

Он посмел. Он нанял убийцу. Он стрелял в меня — и попал в нее.

Я встал. Пошел к выходу.

— Илья, — сказал Палыч, перехватывая меня. — Не надо. Сначала разберемся.

— Я разберусь, — ответил я. — Лично.

— Она не простит, — напомнил Палыч.

Мне было плевать.