Книга Успокоительный сбор. Душица для деспота, страница 7 – Екатерина Мордвинцева

Я взяла веточку душицы, поднесла к носу. Запах — горький, пряный, живой.

И память понеслась назад, в те дни, которые привели меня в эту постель, в этот дом, в эту новую жизнь — или новую клетку.

Всё началось с квитанции об оплате интернета. Нет. Раньше.

Всё началось с того дня, когда я сказала «да» человеку с серыми глазами.

И теперь я расскажу вам всё. С самого начала. Без прикрас. Без лжи.

Потому что правда о том, как жена неудачника стала игрушкой деспота, страшнее любого вымысла.

Но в этой правде есть место и душице. И надежде. И, возможно, даже любви.

Хотя я пока не готова произносить это слово.

Ключ не поворачивался.

Я стояла перед дверью нашей съёмной квартиры, вонзала железку в проржавевшую скважину, и ничего не происходило. Замок сдох. Как и всё в этой жизни. Как и наш брак. Как и я сама, наверное, только ещё не поняла этого до конца.

— Да чёрт бы тебя побрал, — прошептала я, дёргая ручку.

Дверь не поддавалась.

Я прислонилась лбом к дерматину, ободранному в трёх местах — ещё прошлые жильцы, наверное, тоже не могли открыть. Пахло здесь, в подъезде, привычно: кислятиной, мочой, чужими сигаретами и безысходностью. Пятый этаж. Без лифта. Я поднялась пешком, потому что лифт сломался в позапрошлом году, а чинить его было некому и незачем — кто поедет в этом доме, где живут одни алкаши и такие же дуры, как я?

Я попыталась вызвать лифт. Нажала кнопку — ничего. Нажала ещё раз — тишина. Прислонилась ухом к двери шахты: внутри что-то гудело, но не двигалось. Какой-то механический зверь, который давно умер, но его внутренности ещё продолжали жить своей бессмысленной жизнью.

— Когда-нибудь вылечу отсюда, — сказала я вслух. Голос в пустом подъезде прозвучал чужо, тонко, неубедительно.

Я была дурой.

Это я знала точно. Мне говорили об этом все: мама перед смертью («дура ты, Ирка, связалась с этим…»), подруги, которые отвернулись одна за другой («дура, мы же тебя предупреждали»), тётя Зина из соседней квартиры («и чё ты, дура, терпишь?»), даже кассирша в Пятёрочке, которая каждый раз смотрела на мои синяки с таким выражением, будто хотела сказать: «Дура, уходи, пока не поздно».

Но я не ушла.

И вот теперь стою под дверью собственного дома, не могу открыть замок, и внутри у меня — пустота. Не злость. Не отчаяние. Не страх. Пустота. Такая большая и чёрная, что в ней могла бы поместиться вся моя жизнь.

Я надавила на дверь плечом. Раз. Другой. Ничего.

— Ирина Сергеевна, вы бы поосторожнее, дверь-то не ваша.

Я обернулась. Тётя Зина — соседка с четвёртого этажа — стояла на площадке ниже, держа в руках мусорное ведро. Ей было за шестьдесят, но выглядела она на все семьдесят пять: серая кожа, мешки под глазами, руки в синих венах, как реки на старой карте.

— Добрый вечер, тёть Зин, — сказала я.

— Добрый, коли не шутишь, — она хмыкнула, прошлёпала мимо меня к мусоропроводу, грохнула ведром. — Дениска твой опять пьянствует?

Я не ответила.

— Ты гляди, — продолжала она, — ты гляди, Ирка. Вчерась он такое вытворял, что пол-подъезда не спало. Пел. Орал. А потом что-то разбил, аж стёкла посыпались. Я звоню — молчит. Ты бы, дочка, уходила от него. Пока живая.

— Некуда мне уходить, — тихо сказала я.

— Всегда есть куда. Было бы желание.

Она посмотрела на меня — долго, внимательно, с той смесью жалости и презрения, которую я научилась распознавать за три года. Жалость — за то, что мне больно. Презрение — за то, что я терплю.