Книга Развод. Тумбочка между кроватями, страница 39 – Лиссбет Котцова, Маргарита Фуаро

— Ты не спишь? — спросил он, будто удивившись.

— Нет.

Она смотрела на его руки.

Пустые.

На прихожую.

Пустую.

На его лицо.

Обычное.

И всё ещё заставляла себя не спешить с выводами.

Может быть, завтра.

Может быть, доставка.

Может быть, он что-то готовит.

Может быть…

У любви удивительная способность — продлевать собственную агонию словом «может быть».

На следующий день цветов тоже не было.

И через день — тоже.

Эля ничего не спрашивала.

Сначала потому, что не хотела испортить сюрприз, если он и правда готовится.

Потом — потому, что уже стало стыдно. Стыдно за то, что она так по-детски ждала. Стыдно за эту внутреннюю дрожь, за радость, за то, как одна бумажка сумела вернуть ей почти забытое ощущение, что она всё ещё любимая женщина, а не просто жена, соседка по ипотеке, будущая мать его ребёнка.

Дни шли.

Сюрприза не было.

И вместе с отсутствием букета что-то внутри неё тоже начинало тихо осыпаться.

Она открывала ящик тумбочки.

Смотрела на чек.

Опять складывала.

Потом снова доставала.

Как будто он мог заговорить.

Как будто мог объяснить.

Как будто если долго держать его в руках, правда сама станет мягче.

Но правда не становилась.

Правда стояла рядом, холодная и неподвижная, как мебель в их спальне.

Сто одна роза.

Не ей.

Эта мысль сначала не произносилась даже внутри.

Она была слишком страшной.

Слишком большой.

Слишком прямой.

Эля обходила её кругами.

Он мог купить коллеге.

Для мамы.

Для какого-то мероприятия.

Для работы.

Для чьей-то юбилейной доставки.

Но сама себе не верила.

Потому что тело уже знало раньше головы. Знало с той секунды, как сердце провалилось при виде строки в чеке.

Однажды вечером она снова сидела на кровати.

Тумбочка между ними уже давно стала не просто тумбочкой, а чем-то вроде маленького молчаливого судьи.

На ней — его телефон.

Её книга.

Ящик, в котором лежал чек.

И ребёнок внутри неё делал всё происходящее ещё невыносимее.

Потому что теперь предательство — даже не доказанное до конца — ощущалось не как удар по ней одной.

А как трещина под ногами сразу у двоих.

Она смотрела на Максима.

Он что-то писал в телефоне.

Лицо подсвечено экраном.

Красивое.

Сосредоточенное.

Чужое.

И вдруг подумала с такой ясностью, что самой стало страшно:

я уже не жду цветы.

я жду правду.

Но правды тоже не было.

Только дни.

Только тишина.

Только её тошнота по утрам, слабость, странная нежность к ещё невидимому малышу и растущая внутри, как холодная вода, уверенность: что-то уже произошло, просто она ещё не дотронулась до этого руками.

Максим поднял на неё глаза.

— Что?

Обычное слово.

Спокойное.

Без злости.

Без настороженности.

Как будто между ними нет ничего, кроме вечера, квартиры и усталости.

Эля смотрела на него долго.

Очень долго.

Ей хотелось вытащить чек.

Положить на тумбочку.

Спросить прямо:

Кому?

Но она не смогла.

Потому что если спросит — мир разделится надвое.

На до и после.

А пока вопрос не задан, ещё можно жить внутри страшной, жалкой, почти унизительной формы надежды.

— Ничего, — тихо сказала она.

И поняла, что ненавидит это слово.

Ничего.

Сколько раз оно уже спасало её от правды.

И сколько раз — предавало.

Ночью она долго не могла уснуть.

Лежала, положив ладонь на живот.

Не плакала.

Слёзы не приходили.

Только одна мысль ходила внутри по кругу, как раненый зверь: