Книга Развод. Тумбочка между кроватями, страница 1 – Лиссбет Котцова, Маргарита Фуаро

Ночь всегда была их временем.

Не день — с его звонками, спешкой, работой, бесконечным «надо», кухонной суетой, неразобранными мыслями и усталостью, которую приходится носить на лице, как чужую маску.

И не утро — с его будильниками, щёлкающим чайником, поиском ключей, быстрыми фразами, в которых уже давно не было ни тепла, ни жизни, только механика общего быта.

Нет.

Раньше именно ночь спасала их.

Ночью можно было не говорить.

Можно было просто лечь рядом.

Почувствовать, как другой человек дышит, как во сне чуть касается коленом, как ищет тебя рукой, сам того не осознавая.

И этого было достаточно, чтобы мир снова становился выносимым.

Раньше.

Теперь ночь — самое честное время суток.

Потому что именно ночью уже нельзя спрятаться ни за делами, ни за усталостью, ни за привычным «поговорим потом», ни за чужими сообщениями, ни за дневной имитацией нормальной жизни.

Ночью остаются только двое.

И тишина между ними.

Эля лежала на своей половине кровати, не шевелясь, будто любое движение могло окончательно добить то, что и так держалось из последних сил. Хотя, если честно, разрушать там уже было почти нечего. Всё самое важное между ними разрушилось не в эту ночь и не вчера. Оно разрушалось долго. Месяцами. Может быть, годом. Может быть, ещё раньше. Просто раньше у этого разрушения не было формы. А теперь была.

Тумбочка.

Комната утонула в полумраке. За окном горел фонарь, и его мутный свет, проходя через неплотно стянутые шторы, ложился на стену косыми полосами, будто кто-то снаружи пытался разрезать эту ночь на части. В углу темнел шкаф. На спинке стула висел её халат. Где-то в кухне тихо гудел холодильник. Иногда едва слышно потрескивала батарея. Казалось бы — обычные звуки квартиры. Обычной, маленькой, жилой. Но этой ночью они не успокаивали. Наоборот. Они только подчёркивали то страшное, почти унизительное ощущение, что дом всё ещё есть, а близости в нём больше нет.

Тишина была плотной.

Тяжёлой.

Почти материальной.

Такой, в которой слышно не звуки, а мысли.

И каждая мысль звучит слишком громко.

Максим лежал на другой кровати.

Не рядом.

Не касаясь.

Не поворачиваясь к ней.

Не дыша в её сторону.

Максим.

Её муж.

Человек, за которого она выходила замуж с тем почти детским, страшно искренним ощущением, что если он рядом, значит, жизнь точно справится с ней, а она — с жизнью.

Сейчас между ними стояла тумбочка.

Небольшая.

Обычная.

Не новая.

С чуть стёртым углом, к которому Эля когда-то прикасалась мимоходом, когда вытирала пыль. Ничем не примечательная вещь. Такая, мимо которой взгляд скользит и не задерживается — если не знать, что именно она делит.

Когда она появилась?

Эля не могла вспомнить точный день. И это раздражало сильнее, чем хотелось признать. Потому что если бы был день, была бы и точка. Был бы момент, который можно было бы назвать началом. Вот здесь. Вот тогда. Вот в этот вечер всё изменилось. Но такого вечера не было.

Не было никакой сцены, где они с Максимом сели напротив друг друга и спокойно, по-взрослому, почти деловито сказали бы:

— Давай поставим между кроватями тумбочку, чтобы не чувствовать друг друга.

— Давай.

Нет.

Всё было иначе.

Тихо.

Рационально.

Даже как будто невинно.

— Так будет практичнее.