Книга Развод. Тумбочка между кроватями, страница 7 – Лиссбет Котцова, Маргарита Фуаро

— Не за что. Я просто не люблю, когда кухня превращается в поле боя.

И вот это было первое.

Не слова.

Не лицо.

Не рост.

Не голос даже.

А ощущение.

С ним было легко.

Не безопасно — это слово придёт потом. Не волнительно — это тоже будет позже. А именно легко. Та редкая лёгкость, которую человек чувствует рядом далеко не с каждым. Когда не нужно подбирать выражение лица. Следить за руками. Думать, как ты выглядишь со стороны. Бояться быть неинтересной, нелепой, слишком простой.

С ним как будто сразу можно было выдохнуть.

СЕЙЧАС

Эля резко открывает глаза.

Смотрит в пустую квартиру.

На стену.

На кухонный проём.

На стол, на котором с вечера осталась кружка.

На тумбочку.

На воздух, в котором сейчас нет ничего лёгкого.

Легко.

Она тихо усмехается.

Почти горько.

Где это «легко» теперь?

Когда оно исчезло?

В какой момент жизнь рядом с ним перестала быть выдохом и стала постоянным внутренним напряжением? Когда она начала обдумывать даже самые простые фразы, заранее примеряя на них его усталость, его настроение, его возможное раздражение, его равнодушное «потом»?

Где это «легко» теперь, если даже утро в собственной квартире ощущается тяжелее, чем вечер на общей кухне среди чужих людей?

ТОГДА

Он не ушёл.

Хотя мог.

Мог просто взять себе воды.

Открыть кран.

Налить в кружку или бутылку.

Кивнуть из вежливости и выйти.

Но он остался.

И именно это было вторым маленьким толчком, после которого всё поехало уже неотвратимо, хотя тогда это было совершенно незаметно.

Он облокотился на столешницу так, будто имеет право здесь стоять. Не нагло, не по-хозяйски, а просто естественно. Как человек, которому не нужно завоёвывать пространство — оно само принимает его.

— Первый курс? — спросил он.

— Да…

Она чуть смутилась. Не от самого вопроса, а от того, как нелепо вдруг осознала себя в этом свете: растянутая футболка, растрёпанные волосы, макароны, которые чуть не сбежали, и этот незнакомый парень, который почему-то смотрит так, будто всё это не смешно, а… мило? Интересно? Живо?

— А ты?

— Второй. Максим.

Максим.

Имя тогда прозвучало как обычное.

Ничего особенного.

Не роковое.

Не красивое до боли.

Не то, которое потом будет возвращаться к ней в полусне, в злости, в тоске, в воспоминаниях.

Просто имя.

Сейчас она знает:

это было имя, от которого потом будет болеть.

— Эля, — ответила она.

Пауза.

Которая должна была быть неловкой.

По всем правилам таких сцен — должна.

Ночь.

Общага.

Почти пустая кухня.

Два незнакомых человека.

Слишком мало причин продолжать разговор.

Слишком много причин вежливо разойтись.

Но неловко не стало.

Наоборот.

Возникло то странное, редкое ощущение, будто разговор не начинается, а продолжается с какого-то места, которое они оба уже каким-то необъяснимым образом знают.

— Ты всегда варишь макароны так, будто они тебе что-то сделали? — спросил он.

Она фыркнула раньше, чем успела подумать.

— А ты всегда комментируешь чужие макароны?

— Только если они под угрозой.

Она засмеялась.

И в этот момент произошло что-то важное.

Очень маленькое.

Почти невидимое со стороны.

Но необратимое.

Она перестала контролировать себя.

Не думала, как стоит.

Как говорит.

Как выглядит в этом свете.

Не пыталась быть интереснее, умнее, красивее.

Она просто…

была.

И это оказалось таким редким чувством, что она почти испугалась его, уже после, когда поняла, как давно не чувствовала себя рядом с кем-то настолько незажатой.