Книга Развод. Тумбочка между кроватями, страница 5 – Лиссбет Котцова, Маргарита Фуаро

Он — жить внутри собственной удобной версии брака.

Она — существовать рядом с этой версией, всё ещё надеясь, что когда-нибудь он оглянется и увидит, как её в ней мало.

И никакая тумбочка уже не виновата.

Она закрывает глаза.

Но сон не приходит.

Потому что иногда самое страшное происходит не тогда, когда всё рушится.

А тогда, когда ты лежишь рядом с человеком, которого любишь, помнишь до каждой интонации, до каждой улыбки, до первого поцелуя и первого «жена» утром в новой квартире…

и вдруг понимаешь:

он уже не с тобой.

Иногда воспоминания приходят не как картинки.

Не как чёткие сцены с началом, серединой и концом.

Не как кадры из фильма, которые можно остановить, приблизить, рассмотреть со всех сторон.

Нет.

Иногда они приходят как чувство.

Резкое.

Непрошеное.

Слишком живое.

Как будто прошлое не вспоминается, а вдруг снова случается с тобой — в ту же секунду, в том же дыхании, в том же сердце, которое, казалось бы, давно должно было научиться не реагировать так остро.

Эля проснулась рано.

Хотя слово «проснулась» было не совсем честным. Чтобы проснуться, надо сначала уснуть. А она почти не спала. Ночь просто закончилась. Серая, тягучая, чужая ночь, в которой тумбочка между кроватями снова казалась не предметом мебели, а чем-то гораздо большим — молчаливым доказательством того, что самые страшные расстояния измеряются не метрами.

Свет уже пробивался через шторы.

Холодный, утренний, беспощадный.

Он делал комнату слишком настоящей.

Слишком честной.

Ночью многое ещё можно было спрятать в темноте. Не видеть выражение лица. Не замечать, как сильно они разошлись по разным краям своей жизни. Но утро всегда хуже ночи. Утро ничего не прячет. Оно показывает всё как есть: две кровати, тумбочка посередине, складка на его одеяле, её халат на стуле, чашка с недопитой водой, воздух, в котором нет ни одной живой эмоции — только остаточное тепло сна, которого у неё всё равно не было.

Максима рядом не было.

Его кровать — аккуратно заправлена. Слишком аккуратно. Так, будто он встал тихо, осторожно, почти бережно.

Чтобы не разбудить.

Или…

чтобы не разговаривать.

Эта мысль кольнула неожиданно остро. Не потому что была новой. Новым в их браке уже давно ничего не было. А потому что некоторые мысли по-разному болят в разное время суток. Утром особенно больно думать, что человек, которого ты когда-то впускала в себя без остатка, теперь может уходить из комнаты с тем же чувством, с каким выходят из чужой — тихо, чтобы никому не мешать.

Эля лежала ещё несколько минут.

Не двигалась.

Смотрела в потолок.

Потом — на тумбочку.

Потом снова в потолок.

И вдруг поймала себя на мысли:

когда-то между ними не было вообще ничего.

Ни тумбочки.

Ни дистанции.

Ни этого нового, сухого, взрослого «как дела?» вместо настоящего разговора.

Ни осторожности.

Ни внутренней подготовки к каждому слову.

Ни страха случайно услышать в его голосе холод, который уже не получится развидеть.

Когда-то между ними не было даже попытки защищаться друг от друга.

И память сама сделала шаг назад.

Без разрешения.

Без предупреждения.

Как делает всегда, когда настоящего становится слишком много.

ТОГДА

Общежитие пахло всегда одинаково.

Сырым коридором.