Книга Платиновый Достал!, страница 11 – Мира Грозова

Демид сжал телефон. Отбросил на кровать. Не ответил.

Они не понимали. Ни Лёха, ни Влад, ни Серый. Никто. Деньги, власть, статус — вот что они видели. А она… она смотрела на него так, будто он был просто человеком. Не «наследником». Не «Ветровым». Не «мажором».

Просто Демидом.

И это было самое страшное.

Потому что если она увидит настоящего — того, кто сидел у кровати матери два часа, кто не плакал, кто позволял отцу командовать собой, кто прятался за деньгами и наглостью, — она отвернётся. Уйдёт. Плюнет. Скажет: «Ты жалкий, Ветров».

И будет права.

--

Он рухнул в кресло. Взял телефон, открыл переписку с ней. Пусто. Она не ответила на сообщение про бюстгальтер. И правильно.

Тогда он написал это, чтобы позлить её. Чтобы вызвать реакцию. Чтобы она вспыхнула, как спичка. Чтобы он мог представить её красное лицо, её дрожащие губы, её кулаки, сжатые от бешенства.

А теперь хотел написать другое. Простое. Честное.

«Не могу уснуть. Думаю о тебе».

Стёр.

«Я поцеловал тебя не потому что хотел победить. Ты нравишься мне».

Стёр.

«Прости, что был мудаком».

Стёр.

Он убрал телефон. Не будет писать. Скажет завтра. В лицо. Посмотрит в её глаза. Увидит, что она ответит. Увидит, не врёт ли.

Но страх грыз изнутри. А если она скажет: «Ты мне не нравишься, Ветров. Ты просто ошибка»? А если она оттолкнёт? А если засмеётся?

— Ты слабак, — сказал он себе. — Слабак, как и все.

Он встал, прошёлся по комнате. Остановился у зеркала. В тёмном стекле отражался парень, которого он не узнавал. Мешки под глазами. Взгляд затравленный. Губы сжаты в нитку.

Наследник империи. Король Астреи.

Стоит в трусах посреди комнаты и боится, что какая-то грантница не ответит на его сообщение.

— Смешно, — усмехнулся он. — Очень смешно.

--

Поздно ночью он снова подошёл к окну. Свет в её комнате погас.

— Уснула наконец, — прошептал он.

Подумал: что ей снится? Челябинск? Мать? Или он?

— Надеюсь, я, — сказал он. — Надеюсь, я. Идиотка.

Он лёг на кровать, уставился в потолок.

«Громова, — подумал он, засыпая. — Ари. Ариадна.

Я не знаю, как это закончится. Я знаю только, что не могу без тебя.

И это — самое страшное, что со мной случалось».

Ари не могла выбросить его из головы.

После того вечера в библиотеке — после того как он поцеловал её, а она не оттолкнула — она словно с цепи сорвалась. Спала плохо, просыпалась от того, что снились его руки. Ела через силу, потому что еда казалась безвкусной по сравнению с его губами. На лекциях смотрела в одну точку и не слышала профессора.

Перед глазами стояло его лицо. Чёлка, падающая на глаза. Серо-голубые глаза, которые смотрели так, будто она была единственной. И его голос, хриплый, низкий: «Ты мне нравишься, Громова. С первого дня».

Рита заметила.

— Ты влюбилась, — сказала она за завтраком, жуя бутерброд.

— Нет.

— Врёшь. У тебя уши красные.

— Это от жары.

— На улице октябрь, дура.

Ари замолчала. Потому что нечего было ответить. Рита была права. Она влюбилась. В мажора. В того, кто унижал её при всех. В того, кто зажимал в коридорах и шептал пошлости. В того, кто смотрел на неё так, будто хотел сожрать.

— Я пропала, — призналась она.

— Знаю. — Рита вздохнула. — Но он хотя бы красивый.

— Это не оправдание.

— А что оправдание?

— Ничего.

Ари уткнулась в тарелку. Гречка остыла, котлета стала резиновой. Она не чувствовала вкуса.