Книга Любимая, прости! Я ухожу..., страница 103 – Мари Соль

Уваров, подняв на меня взгляд, почти неподъёмный, кивает учтиво:

— Здравствуйте.

Я прохожу на рабочее место. Сажусь, зажигаю экран. Краем глаза его изучаю. О, боже! Какой он большой. Не в том смысле, что толстый. Большой, в смысле, крупный. Не сказала бы я, что качок. Просто крупный. Наверно, такой от природы? Ведь большое в нём всё: плечи, рост, голова и ладони. И даже черты лица такие внушительные и оттого ещё сильнее пугающие.

Лицо… Я не знаю, что это? Может быть, раньше болел чем-нибудь, вроде оспы? Кожа такая, не слишком здоровая. Но, если судить по деньгам, по костюму, по взгляду, часам и другой атрибутике, он бы мог сделать себе операцию. Но почему-то не стал! Хотя… Стоит сказать, этот изъян в его внешности лишь добавляет очков. Вторит всему остальному.

— Чем обязана? — ровно бросаю, готовясь услышать тираду о том, как я жёстко его оскорбила.

— Хотел посмотреть вам в глаза, — произносит, и… смотрит.

Я сглатываю, как пойманный в сети зверёк. Как бы выдержать взгляд тёмных глаз? Отчего голова идёт кругом?

— Эм…, - говорю я, — Пожалуй, мне стоит начать с извинений.

Его бровь поднимается. Не ожидал?

— Да, — я киваю, метнув глаза в сторону, — Я повела себя крайне несдержанно, ворвавшись к вам в кабинет. О чём сожалею. Но вы в свою очередь были излишне дистанцированы от происходящего. Что и привело меня к подобному решению, ошибочному решению, и я понимаю, что сказанное мною было весьма и весьма…

— Машину-то зачем было портить? — бросает он хрипло.

— Машину? — я морщусь, уже потеряв нить того, что хотела сказать.

— Да, — его рука зависает над моим рабочим столом, массивный кулак разжимается, и мой стикер, тот самый, с сердечками, смятый в комок, бесшумно падает на стопку бумаг.

Я смотрю, раскрыв рот. Боже мой, Дорофеева! Вот ты попала…

— О, — выдыхаю, — Так это была ваша машина?

— А вы не знали? — с серьёзностью, словно речь о каком-то большом ДТП, произносит Уваров.

Я теряю себя, я веду себя, словно девчонка. Принимаюсь оправдываться перед ним, лепетать:

— Я не знала! Я, правда, не знала. Неужели, вы думаете, что я бы намеренно причинила вред вашей машине?

Уваров склоняет голову на бок, изучая меня своим пристальным взглядом. Затем произносит:

— Признаться, именно так я и думал.

— Ну, в таком случае, — прячу я стикер под стол, — Какой резон мне оставлять вам записку? Тем самым лишь подтверждая свою виновность.

— Действительно, — медленно тянет он голосом, — Лучше сбежать, не оставив следов преступления.

— Преступления? — хмыкаю я, — Я всего-то, слегка поцарапала. И, к слову! Скажите мне, сколько именно я вам должна? Я полагаю, что вы оценили ущерб?

Я беру ручку с бумажкой. Оторвав от липучки ещё один новенький стикер. На сей раз однотонного жёлтого цвета.

Уваров, взглянув на него, произносит:

— С сердечками кончились?

Меня заливает румянец до самых бровей. Я сижу и пытаюсь себя успокоить.

«Марина, ты — взрослая женщина. Ты не должна позволять ему брать над собой верховенство. В конце концов, ты не сделала ничего, из ряда вон выходящего».

— Я жду, чтобы услышать от вас сумму ущерба, — пропускаю его замечания мимо ушей.

— Ущерб баснословный! — бросает Уваров, откидывается на спинку миниатюрного стула. Тот сейчас точно развалится!

Но стул продолжает стоять. И я тоже стою на своём: