Книга Любимая, прости! Я ухожу..., страница 148 – Мари Соль

— Борь, ты как? Ты не против? — тяжело дыша, уточняет гендир.

Да разве он может быть против? Извращенец вонючий! Скотина! Урод!

Не дожидаясь согласия Бори, я сажусь на гендира, беру рукой член и вставляю в себя. Выгибаюсь. Он стонет. Берёт мою талию. И начинает возить на себе.

В какой-то момент ощущаю касание... Спины касаются руки! Обернувшись, я вижу, что диван пустой, а Боря стоит позади. Он молча, ни слова не говоря, нагибает меня. Я ложусь Егорычу на грудь, продолжая сжимать его член. Ощущаю, как Боря, нащупав соседний проход, увлажняет его.

— Что... ты делаешь?

— А что он там делает? Борь! — произносит гендир, чуть меня отодвинув.

— Пётр Егорыч, позволите к вам присоседиться? — слышу Борисово. Голос с издёвкой, пронизанный холодом, желчью и похотью, тон.

Гендир трепыхается со смеху:

— Борь, ну конечно! В чём речь?

— Нет, — шепчу я, пытаясь соскользнуть. Но не тут-то было! Гендир держит крепко. За бёдра, за талию, прижимает меня к своей потной груди. Утыкаюсь в неё, ощущая, как член Дорофеева движется внутрь, заполняя меня целиком. В этот момент, когда он весь внутри, я восторженно ахаю! Кажется, даже у гендира привстал от такого «соседства». Теперь они оба внутри! Оба движутся, стонут, рычат, крепко держат.

— О, господи, — тихо шепчу, расслабляясь в руках у мужчин, превращаясь в безвольную тряпочку.

— Ох, ребятки! — кряхтит генеральный.

— Ммммм, — сзади стонет Борис.

— Мальчики, господи, мальчики, — пребывая в каком-то гипнозе, шепчу.

Я ещё никогда и ни с кем... И ни разу! Вот так. Но какой же немыслимый кайф.

— Я люблю вас, обоих, — роняю в прострации, — Делайте со мной, что хотите!

Потом всё теряется, всё смешивается. Где, чьи руки, уже не пойму! Где, чьи губы, и члены? И я, потрясённая этим, ловлю на себе их шлепки и надсадные крики. Соседи услышат? И ладно! Пускай весь мир слышит, как мне сейчас хорошо...

Когда всё кончается, кажется, вечность прошла! У меня всё горит и трепещет. Мне кажется, тело моё было создано именно для этого. Я вот к этому шла всю свою жизнь.

— Такой оргазм, такой..., - не могу договорить. И просто лежу без сил у Петра Егорыча на груди. Он опал, он расслабился. Руки раскинуты в стороны.

Борька уже вынул член и сел рядом на пол, возле кресла.

— Ну, ты как? — хрипит он.

Я усмехаюсь, открыв один глаз:

— Тебя это волнует? Серьёзно? Я уж думала, тебе наплевать на меня.

Он прижимает затылок к обитой бархатом лутке:

— Сука ты, Лидка! Убил бы.

— Убей, — говорю и тянусь к нему, чтобы взлохматить короткие волосы.

В какой-то момент, когда разум опять возвращает на землю, я понимаю, что что-то не так...

— Пётр Егорыч? — бросаю гендиру. Поднявшись с него, вижу взгляд...

— Господи, Борь! — отстраняюсь и падаю на пол. Ползу назад, к креслу и начинаю его тормошить.

Борька поднялся, застыл.

— Ч-т... что же делать? — шепчу и трясу неподъёмное тело Егорыча.

Дорофеев приходит в себя очень резко:

— Так! Ты давай делай ему искусственное дыхание, а я буду давить. Насчёт три! Поняла?

— Иск... это? Это что? Это как?! — я трясусь от нахлынувших чувств, забываю всё сразу.

— В рот дыши ему, Лида! — приказывает голос Бориса. И я повинуюсь. Дышу ему в рот.

Рот у гендира слюнявый и мягкий. Безвольный какой-то. Не то, что всегда.

— Нос зажми, дура! Да не себе, а ему! — слышу Борисово. И зажимаю. Дышу. Он, оседлав генерального, давит ему на грудину. Так сильно, что кажется мне, что внутри у него вот-вот что-то хрустнет, сломается. Сердце забьётся, забьётся! Он резко вдохнёт.