Онлайн книга «Счастливы вместе»
|
«Ты серьёзно?», — смеётся Левон в сообщение смайлом. «А что?», — уточняю. Вдруг, это не он. Вдруг он не в курсе? «Да этому кулончику год уже скоро. Я же тебе их на день влюблённых дарил. Конфеты эти». «Ты серьёзно?», — теперь мой черёд вопрошать. «А я думаю, почему ты не носишь? Не нравится, наверное», — он грустит. Жёлтый смайлик печально поник. Мне так хочется плакать. И светлая грусть на душе. Мой Левон. Мой любимый! Даже там продолжает меня вспоминать. «Я теперь вставлю туда твоё фото», — пишу. «А муж увидит», — ревностно щурится он. «Муж, объелся груш», — я показываю ему язык в ответном послании. «Как ты, Русалочка?», — пишет Левон. «Без тебя. Очень плохо», — теперь я грущу. «А мне без тебя ещё хуже», — отвечает он с нежностью. И посылает сердечко. Я тоже ему посылаю разбитое сердце. И делаю фото себя. Он в ответном бросает мне свой незабвенный анфас. Я целую экран. Вижу сзади какие-то жалюзи и стеллаж с документами. «Где ты?», — пишу. «Да в больницу устроился, местную», — пишет Левон, — «Буду развивать медицину на родине». «А нам обещали нового доктора. Вдруг я понравлюсь ему?», — я кокетливо строю глазки. Он присылает ревнивую рожицу: «Уже променяла меня? Не успел я уехать». «А ты там с медсёстрами мутишь?», — пытаю в ответ. Тут кабинет открывают без стука. Иришка, с глазами размером с очки, выдыхает: — Маргарита Валентиновна! Тут… Из коридора доносятся крики. Я, бросив смартфон, выбегаю. И вижу. Мужчина, почти полуголый. В какой-то футболке, домашних штанах. На ногах у него, вместо ботинок, домашние тапки. — Бахилы, — шепчу я рассеяно. — Там! Пожалуйста! Там…, - причитает он, тыкая в сторону лестницы. Я иду за ним следом. Иришка бежит вслед за нами двумя. По пути собираем ещё двух коллег, санитаров с каталкой берём уже походя. Он выводит на улицу. Там, из распахнутой Хонды, торчат чьи-то ноги. — Я хотел её вынуть, не смог! — причитает супруг. Очевидно, супруг. Он напуган, растерян. Дрожит. — Успокойтесь, сейчас мы всё сделаем, — я помогаю ребятам настроить «прицел», и они погружают роженицу на раскладную каталку. — Что случилось? — торопливо идя вслед за ними, я уточняю у мужа. Размашистый шаг позволяет ему наверстать: — Она… Она потеряла сознание. Я… Я не знаю, не знаю, что случилось. — Срок, какой? — вопрошаю. — Й-я… Я не знаю. Вроде бы месяцев восемь уже, или больше, — роняет супруг. — Понятно, — прошу его жестом остаться снаружи, в приёмной, когда мы завозим её в коридор. — Я хочу с вами! — кричит он вдогонку. Иришка, оставшись с паническим папой, объясняет ему, что так надо. В родильную его всё равно не допустят. А жену нужно срочно подвергнуть осмотру… Она еле дышит! Я щупаю пульс. Пульс частит. — Схватки есть? — пытаюсь пробиться к сознанию девушки. Взмокший лоб повествует о том, что она долго мучилась. Видимо, схватки всё-таки были. Осмотрев её наспех, я вижу, что воды уже отошли. Как давно? Неизвестно. Пишу брату: «Вов! Срочно! Я в родовой!». Он прибегает. Ещё два врача вместе с ним. У нас родовые устроены так, чтобы каждая мамочка ощущала себя в своей собственной зоне комфорта. Никаких общих палат. Только отдельные. Хорошо бы ещё сделать звукоизоляцию. Чтобы крики одной не пугали всех прочих. — Что это? — щупает Вовка её изнутри. Перчатка в крови, — Пуповина! |