Книга Измена. По нотам любви, страница 117 – Мари Соль

— Он надёжный партнёр, я ему доверяю, — бросаю, подняв кверху нос.

Артур бьёт кулаком по столу, отчего моя чашка дрожит.

— Сука! Ты просто гулящая сука! А права была мать, — выражает Липницкий эмоции.

Так мне и надо! Я молча сношу его правду, которая бьёт посильнее жестокой руки.

— Вот и ступай к своей матери, — кротко роняю.

— А ты… — цедит он в яром гневе, треся своим пальцем, — А ты… Ты не смей приходить, поняла? Я сам соберу твои тряпки и отправлю курьером!

Сказав это, он поднимается. Ещё пару секунд нависает над столиком, где я, с виду невозмутимая, продолжаю сидеть. Напоследок Липницкий хватает букет нежных роз. Долго думает, куда бы его зашвырнуть. И в итоге букет отправляется в угол.

— Шлюха! — бросает он громко. Намеренно. Так, чтобы слышали все.

И эффект оглушительный. Все, кто сидит в это время в кафе, замолкают. И смотрят на нас. На меня! Так как Липницкий уходит. И делает это, как зверь.

Я же сижу, продолжая смотреть на лежащий в углу букет роз. В прошлый раз он уронил их в грязь. А на этот раз — в угол. Бог любит троицу! В третий раз он отхлещет меня по лицу. Хорошо, если это будут не розы.

Мама регулярно привозит еду. Подкармливает своих непутёвых отпрысков! Недавно была у них дома. Отец заподозрил неладное.

Говорит:

— Что-то, Уленька, ты похудела! Бледная какая-то, грустная.

Я напридумала всякого. Сказала, что денно и нощно корплю над проектом. Что с Артуром слегка поругались. Слегка! Главное, чтобы отец не звонил. Он не станет, я знаю. Это мама у нас любопытная.

«В каждой бочке затычка», — как любит говорить папа. А он сам не влезает в чужие дела, пока сами ему не расскажем. А я не скажу! Пока не скажу. Ещё есть время до нового года. Сделаю аборт, а уж потом начну всё с нуля. И одна. Без Артура.

Липницкий, к слову, молчит. Уже который день, нем, как рыба. Ну, хоть какая-то польза от моего представления, моноспектакля. Избавил меня от своей безответной любви! Наверно, теперь утешается с Бэлой? Запрет отменён! Ибо жена у него оказалась гулящая.

«Мать была права», — вспоминаю Артурово. Надо же! Ида, наверно, ликует? Хотя, вряд ли он ей рассказал обо всём…

В этот раза в котомке у мамы и суп и компотик, и даже пирог. Мой любимый, печёночный. Да, мама готовит его «на ура»! Сперва лепит блинчики, чуть румянит их на сковороде. Эти блинчики я в детстве ела просто так, без всего. И пирог получался достаточно куцый.

После печёночные слои промазываются соусом, с лёгкой остринкой. И отправляются печься в духовку.

Я глотаю слюну. Но в этот раз не от голода, нет! И, лишь учуяв печёночный запах, некогда мною излюбленный, убегаю в туалет. Там меня снова рвёт, хотя с утра уже было. Я и ела всего ничего!

Ничего, скоро эти мучения кончатся. И моё тело вновь будет радостно кушать печёнку во всех её видах.

Когда умываюсь, пытаясь придать себе вид здоровый и цветущий. Хотя это, ой как не просто! Выхожу. Натыкаюсь на маму. Она стоит в проёме кухонной двери и внимательно смотрит:

— Ты что? Тебя вырвало?

Я отмахиваюсь от её заботы:

— Да это так! Отравилась недавно. На работе съела беляш, а он оказался не свежим.

Прохожу мимо мамы на кухню. Стараюсь не чувствовать и не смотреть. Концентрирую взгляд на воде. Наливаю и пью.

— Ульяна! — голос мамы серьёзен.