Книга Измена. По нотам любви, страница 125 – Мари Соль

— Принесли его домой, оказался он живой, — декламирую детский стишок.

— Вот-вот! Живой, только в бессознательном состоянии, — соглашается мама, — Я его значится, на постельку несу…

— Ты несёшь? Ты забыла? Ты женщина! — поправляю её.

— Ой, ну да! Ну, тогда я его прямо так на полу оставлю. Пусть лежит. Принесу одеялку, подушку.

Я вспоминаю, как Марк пересказывал мне, что случилось. Как я отключилась, потом, как он отнёс меня на кровать. Как меня стошнило на его одежду. И ему пришлось снять её…

В маминой версии, «зайчик», укрытый одеялом, досыпает на кухне. А она, заботливо укутав его, идёт в свою спальню. И всё.

— Я даже представить себе не могу, как возможно вот так надругаться над девушкой? Которая пришла к тебе со своим горем! Которая буквально лежит без сознания. И ты, зная это, вершишь своё грязное дело. Ой, фу! — изрекает мамуля.

— Вот и я не пойму, как он мог, — подтверждаю, кусая губу.

— Ну и чёрт с ним, Ульяш! Ну, и что теперь? Жизнь продолжается! — напутствует мама.

— Да, конечно, — шепчу.

От подобного не умирают. Сколько женщин живут, ну и что? Ну, подумаешь, мною воспользовались? Сначала морально унизили. После — физически. Что ещё предстоит испытать?

Мама нежно ведёт ладонью по моим волосам.

— Ничего, — произносит она, — Вырастим, выкормим. Будет хорошим человеком. Не то, что его отец. Стыдоба, да и только!

— Чего? — напрягаюсь всем телом, слегка приподняв лицо от маминых колен.

— Ну чего? — повторяет она, — Говорю, ничего! У него же есть бабка и дед, и вон дядька какой. Богатырь! И братишка двоюродный.

— Мам, — я сажусь на диване, — Ты что? Ты о чём?

— О ребёнке, — растерянно смотрит она на меня.

— Никакого ребёнка не будет, — говорю, глядя прямо в глаза.

Мамин взгляд обретает сочувствие:

— Улечка, солнышко, ну, ты пока на эмоциях. Нужно дать себе время остыть…

— Остыть? От чего, интересно? — отодвигаюсь от матери.

— Ну, — она мнёт свой рукав, — Я понимаю, тебе сейчас больно. Но ведь ребёнок живой. Это ж твой, твой ребёнок! Пойми, ты потом не родишь…

— Прекрати! — отвечаю я жёстко.

— Ну, Ульян! Я ведь думаю на перспективу? Я о тебе думаю, дурочка ты! — стучит она себе по лбу, — Ведь не родишь же сейчас, так останешься с носом. Бездетной останешься, ты понимаешь?

— И что? Мне рожать от насильника? — я не могу поверить в то, что она говорит, — Лишь бы только родить?

— Ну, Марк, он конечно, поступил по-скотски! Никто его не оправдывает и оправдывать не собирается, — мама трясёт головой, — Вот только физически он же нормальный, здоровый мужчина. Не то, что Липницкий твой! Как оказалось. Вот если б не эта история, то и жила бы, не зная.

— Прекрасно! Тебе всё равно, от кого, лишь бы внуки? — осуждаю её и встаю.

— Уля! Ну, что ты такая? — всплёскивает мама руками.

— Какая, мам? — восклицаю я.

— Нервная!

Я отхожу к окну, трогаю штору:

— Я не буду рожать, я уже всё решила.

Мама, сцепив руки вместе, талдычит:

— Подумай! Остынь! Не решают такое с пол-тыка.

— А ты? Вот ты бы родила? — раздражаясь всё больше, отбросив проклятую штору, смотрю на неё.

Мать, умудрённая опытом, тяжко вздыхает:

— Я тебе так скажу. Всё было в жизни моей. И любовь, и страдания! И родителей я хоронила, и плакала много. И вдовой, вон, чуть не осталась. Но самое лучше в жизни моей — это дети. Вы с Юркой! Вот от всего я могла отказаться. Но только не от вас! Хоть вы и бездари оба, но вот люблю вас и всё!