Книга Измена. По нотам любви, страница 85 – Мари Соль

В волосах уже видно серебряный проблеск. Отец его рано утратил чернявость. Липницкому тоже грозит! Я всегда представляла, каким он будет в возрасте. Как морщины украсят лицо. Да, украсят! Ведь его лицо трудно испортить хоть чем-нибудь. Будь то шрамы, растительность, или морщины. Он будет красив до последнего. Даже в старости будет красив! Правда, я не увижу теперь. Ведь стареть будем порознь.

— Неужели ты не понимаешь, что это всё безразлично теперь? Просто то, что ты был с ней… Сам факт…

— Ульян! Я что должен был врать? Ведь я мог! — подскочив, он разводит руками, — Сочинил бы с три короба. И дальше продолжил встречаться. Но я так решил. Я не смог больше врать! Я просто хотел быть честным с тобой. А ты меня за это наказываешь?

Я выдыхаю, смотрю себе под ноги:

— Я теперь не смогу доверять тебе. Я не смогу быть с тобой.

— То есть я должен был промолчать? Должен был врать тебе дальше? Что я должен был сделать, Ульяна⁈ — повышает он голос.

Прохожие косятся, мне всё равно. Пусть ломают глаза, я уже переломана.

— Ты не должен был мне изменять, — говорю.

И не в силах сдержать подступившие слёзы, иду прочь от Липницкого, прочь от скамьи. Прочь от этой его благородной, болезненной правды. Нет, он прав! Я как будто решила его наказать за его исключительно честный порыв. Но теперь между нами она, его Бэла. Даже если он прав, и расстался с ней, я не поверю, что это навеки. Что она не появится рядом, когда в его музыкальной карьере назреет какой-нибудь новый тяжёлый виток.

Он любил её, трогал, он был в ней. И моя воспалённая сила фантазии снова и снова рисует в уме эти образы. Руки его у неё на плечах, на груди. Их сплетённые ноги, их волосы. Шепот, дыхание… Как он её называл? Бэла, Белочка, белка. Вполне символично и образно! А она его? Мастер, маэстро, Артур Яковлевич? Или просто Артур, а ещё проще — милый.

Стоит мне закрыть глаза, как я вижу её, завернутой в простынь. А он «на посту», возле клавиш. Играет ей что-то, какой-то придуманный им накануне аккорд. А она, подойдя, обнимает за шею и шепчет ему прямо на ухо: «Мой, мой любимый, мой гений».

О, боже мой! Нет! Это просто мучение! Как мне теперь перестать это видеть? Как выкинуть из головы?

— Ульяна! — догнав, он опять обгоняет.

— Уйди, — цежу я сквозь зубы, — Прошу, уходи.

— Нет, Ульян! Не уйду. Ну, прости. Ну, вернись! Ты же любишь меня? Мы же любим друг друга? — он заключает в объятия.

Я бьюсь, как рыба, которую вытянул острый крючок. Каменею, пытаюсь не чувствовать запаха… Этот парфюм! Я его подарила. И сила его нежных рук. Которую не ощутить. Эти руки на теле другой. Не моём. Эти губы, что шепчут ей нежности…

— Улечка, Уля, прости меня, Уль, — надрывает он сердце мольбами, — Прости, моя пчёлка. Мой лучик. Усёнок, прости!

Как он мог? Как он мог⁈ И за что? И теперь эти прозвища, словно издёвка.

Толкаю его:

— Уходи. Никогда не прощу тебя, слышишь⁈

— Ульяна… — его хриплый голос, который я слышала множество раз, не волнует, не лечит, не трогает. Он не мой! Весь, от макушки до пят, как я думала прежде. Не мой! И всё то, что роднило нас с ним, омертвело.

— Я не смогу, не проси. Я подам на развод. Никакие слова не изменят того, что любовь между нами закончилась, — это признание, болью усиленный спазм, вылетает из уст, словно мантра.