Книга Измена. Я только твоя. Лирическое начало, страница 10 – Мари Соль

Я сам покачнулся! Едва не упал. Удержался ногами за землю. Это было не просто приятно. Этот первый момент одурманил меня, окропил разум сладостью ласковых губ. Ты раскрыла их словно цветок, и я сунул туда язычок, ощущая себя насекомым.

Я продолжал целовать. Я не мог насладиться тобой. От нежности скоро следа не осталось. И мой поцелуй стал настойчивым, влажным. Я испугался себя! Боялся, что сделаю это сейчас, прямо тут. Возьму тебя силой на детской площадке.

Мы медленно шли до подъезда. И ты добровольно просунула руку в мою. Это было волшебно! В правдивость такого я даже поверить не мог. Только что, накануне похода, я думал о том, как тебя пригласить. А теперь ты сама идёшь рядом, и влага слюны до сих пор у меня на губах…

В подъезде в столько позднее время царило спокойствие и тишина. И это подвигло нас снова отдаться любовным порывам. Я не хотел верить в то, что ликёр оказался посредником в этой игре. И назавтра ты просто забудешь! А ещё хуже — будешь жалеть о таком повороте судьбы.

Я всего лишь хотел насладиться, насытиться впрок. На случай разрыва. И потому целовал, прижимая к стене, заключая в объятия всю, целиком. Я стонал, я покусывал губы, я жаждал проникнуть в тебя. И делал попытки, пока языком. Но настойчиво, жадно, как зверь, что терзает добычу.

— Тихо, не надо, — ответила ты на попытку пробраться под кофточку.

«Значит, не слишком пьяна», — успокоился я. Значит, ты хочешь того же.

Мы поднимались по лестнице неторопливо. То и дело бросались друг к другу, желая обнять. Смеялись и шикали, чтобы соседи не слышали нас. На своём этаже я достал связку ключей от квартиры. Но, не дойдя до неё, принялся рисовать на стене.

Побелка легко поддалась, и на серой от времени стенке подъезда появилось два имени. «Витя + Аня». Я хотел написать «= любовь», но не стал. Это слово, «любовь», я боялся озвучить. Я не был уверен, взаимно ли это, и просто обвёл имена кривоватым сердечком.

Ты улыбнулась, встала на пару ступенек повыше и уложила голову мне на плечо.

— Завтра стыдно будет, — сказала, смеясь.

Меня кольнуло. Будто лицо окунули в холодную воду.

— Мне не будет, — ответил уверенно и поправил рисунок ключом.

С тех пор посиделки у друзей стали обычным занятием. Матери с бабушкой я говорила, как есть, что встречаюсь с друзьями. И те были рады, что я не одна! В пределах однушки мы делали всё, что хотели.

Мы пели и пили. Вино и коньяк. Курили траву, раздобытую Жекой. Играли в бутылочку. В карты на деньги. Но чаще всего интерес был не денежным. Парням куда больше хотелось раздеть нас троих догола. И если Лёлька всегда выбывала, оставшись в трусах, то мы с Вероникой держали парней в напряжении.

Я надевала всё лучшее разом. Носки, майка, лифчик, ещё одна майка. Даже двое трусов стало нормой носить, когда я собиралась к ним в гости.

— Эй! Так не честно! — кричал Жека, увидев под «слипами» стринги, — Я тоже могу сразу в трёх заявиться!

— И оба яйца обернуть в носовые платки, — смеялся Санёк.

Но, в отличие от нас, целью парней было — снять с себя всё, до последнего. Причём, начинали с трусов.

— Эй, у тебя же носки! — кричала Лёлька и закрывала глаза на бесстыдство, когда Жека показывал член.

— А у меня ступни мёрзнут, — парировал он, задирая их кверху.