Книга Измена. Я только твоя. Лирическое начало, страница 41 – Мари Соль

— На кой она тебе, Ловыгина? — спросила бухгалтер.

— Надо! — ответила я.

— В банк что ли? — хмыкнула женщина. С высоты своих прожитых лет, она оглядела меня, — Не получится.

— Почему? — я нахмурилась.

— Ты у нас по временному договору работаешь, — объяснила она.

— Ну и что, — пробурчала обиженно. Хотя уже знала ответ. Не дадут!

Бухгалтерша сжалилась:

— Тебе много-то денег надо? Можем оформить в счёт заработной платы.

Я прикинула… Сколько зарплат мне придётся отдать?

— Нет, спасибо. Не надо, — и вышла, отбросив затею.

Я честно думала тебе рассказать. Мне было страшно за маму. Но одновременно стыдно. Почему-то казалось, ты бросишь меня. А ещё хуже — начнёшь помогать! Сам влезешь в долги. Я ведь знала, ты можешь пожертвовать многим. Кроме любимой работы, любимой семьи и… любимого мотика. Хотя, его цена была слишком мала. По крайней, в денежном эквиваленте.

В начале лета случилось несчастье. Отец поднимал в автосервисе что-то и так надорвался, что слёг. Врач сказал — позвоночная грыжа. И риск инвалидности очень велик! Мать суетилась, водила к нему массажистов, покупала вонючие мази и мастерила компресс. Он лежал неподвижно весь день. Ведь покой был прописан.

— Танюша, я так захирею совсем, — тревожил он маму и звал меня, чтобы встать.

Передвигался он тяжко и медленно. Вздыхал и кряхтел. Боль была сильной настолько, что прогулка из спальни на кухню лишала его мотивации двигаться. Папа садился на стул и курил у окна. Благо этаж невысокий! И видно не только назойливых галок, но также людей…

Он сидел, улыбаясь в усы, восходящему солнцу. Реагируя хмурым смешком на проказы детей. Я молчал очень долго. Мы как будто забыли об этом событии, что, по сути, внесло в нашу жизнь непривычный разлад. Еда стала проще, подарки без повода вовсе исчезли. А деньги исправно ложились на счёт неизвестно кому.

Как-то раз я присел рядом с ним и промямлил:

— Прости меня, пап.

Эти слова прорвались изнутри с неожиданной болью. Я будто носил их в себе. А озвучить не мог.

— Ничего, всё пройдёт, — ответил он мудро.

Всё — это долг? Или… ты? Я не хотел, чтобы ты «проходила». И осторожно спросил:

— Ты о долге?

— Я о любви, — папа вздохнул, затянулся.

Мне стало обидно. С чего он решил? Ведь любовь не проходит. Я знаю.

— У тебя ж не прошла, — ответил я резко. Даже резче, чем мне бы хотелось.

Папа долго смотрел в пустоту. Взгляд застыл и померк.

— Страсть прошла, — рассудительно выдохнул он, — Но ведь что-то осталось.

Я подумал тогда, что моя страсть к тебе не пройдёт. Только станет сильнее.

— Я любил её, очень, — добавил отец.

Мой голос обрёл равновесие:

— Маму? — озвучил я, — Или…

«Её», — хотел указать на гостиную, где тёть Таня смотрела сериал. Она — моя мать! А другая, по имени Алла, всего лишь меня родила.

Отец не ответил. Как будто не слышал вопрос. Но тихо сказал:

— Я не хочу, чтобы ты думал плохо о ней. Она была светлой, живой. Она и сейчас остаётся живой. Для меня.

Он замолчал. И мне стало неловко! Я понял, любовь не прошла. Он носил её всё это время в себе. Он любил её всё это время…

— А жена твоя знает об этом?

— О чём? — спохватился отец.

Я поднял глаза:

— Обо мне.

У него по лицу пробежал электрический ток. Губы сжались, на лбу обозначились складки.

— Думаю, да.