Книга Капкан Бешеного, страница 72 – Мария Зайцева

— А Конюховский? — мне не хочется возвращать ее на землю, тем более, что она явно пришла в себя, улыбается, вон, я же вижу в отражении окна. Но надо.

— Он… Ну, знаешь, он пишет… Гадости, типа тех, что ты читал. И я… Я каждый раз пугаюсь. Мне кажется, что он за мной следит. Хотя, нам делить нечего. Я популярна, но он тут ничего сделать не может. Меня поднимают слушатели. Их всех не подкупишь. И всем в уши гадости не вольешь. Они чувствуют, что я — живая, что я пою для них. И выбирают меня. Он не может запретить свободное хождение моих песен по интернету. Он может не пустить меня на сцену, может контролировать чарты и прочее. Радио. Телевидение. Основные сайты, где постоянно публикуются клипы и песни. Но не весь интернет. Свою долю популярности я имею. И он, наверно, просто бесится, что я второй раз смогла подняться. Хотя, я ведь не претендую…

— От него пряталась?

Она кивает. Но как-то неуверенно. И вздыхает.

Тихо, жалобно даже.

И я не могу больше.

Я встаю, подхожу к ней, такой маленькой в моей большой рубашке. И обнимаю. Кладу ладонь на грудь, Ирина тут же, словно ждала этого долго-долго, опирается о меня, запрокидывает голову, закрывает глаза.

Я глажу ее, опять качаю, только теперь уже стоя, целую в открытую шею, провожу пальцами по покрывающейся мурашками коже плеча, кладу ладонь на горло. Не для того, чтоб показать свою власть, а для того, чтоб согреть. Она — холодная. И жилка у основания шеи бьется сильно и пугливо.

— Тебе больше не надо бояться, анимешка, — шепчу я чистую правду, — веришь?

Кивает.

— Ну вот и хорошо.

Я снова подхватываю ее на руки и несу в кровать.

Не для того, чтоб сексом заняться, а для того, чтоб согреть.

В моей жизни появилась женщина, которую хочется согревать.

И в этом — своя прелесть ситуации.

* * *

Песня Ирины

Большой молчит.

И, хоть я не вижу его, но могу себе представить, как именно сейчас выглядит его бородатая физиономия.

Задумчиво.

Это поднимает мне настроение.

Большой своей медвежьей мимикой мне всегда настроение поднимал.

Бывало, смотришь: говно вокруг.

А потом на него оглянешься, а он задумчивый такой, стоит, изучает чего-нибудь. Или кого-нибудь. Словно косолапый мишка, выбравшийся из берлоги весной, поднимает морду и нюхает воздух, пытаясь разобрать его на оттенки.

И как-то сразу легче на душе.

— То есть, ты решил в Питер пока не ехать? — басит он задумчиво. И прямо ощущается, что в этой лобастой башке винтики крутятся. А они у него, несмотря на внешку тупого увальня, охуенно быстрые.

— Да. — Я краток. — Дела тут.

— А ты вообще помнишь, что у нас с тобой тоже дела?

— Помню. Мои юристы уже с твоими работают. Ты сам-то когда появишься?

— Я тут… — длительная пауза, — я занят тут пока.

Мне очень хочется спросить, не мелкая ли докторша, принимавшая роды у Васи, является сейчас его основным занятием, потому что уж больно выразительно он на нее пялился. Прямо в воздухе что-то такое ощущалось.