Книга Наглый. Плохой. Злой, страница 86 – Юлианна Орлова

Он настрадался не меньше меня, а может даже и больше. Сердце предательски екает, и я со стоном втягиваю поглубже кислород в легкие, отчего моментально морщусь от боли.

Внезапно дверь открывается, и палату входит мама с незамысловатой гулькой на лице и с глубокими синяками под глазами. Одежда несуразная и как будто бы одета невпопад, первое что выпало из шкафа.

— Доченька, солнышко мое, — со слезами на глаза проговаривает, прижимая к груди папку.

А мне на нее смотреть не хочется. Я отворачиваюсь, пряча взгляд на чем угодно. На самом деле я понимаю, что грядет разговор, но не понимаю, что мне ей сказать, чтобы она поняла меня, если все еще не понимала.

Все это время, что я положила на алтарь. Свою жизнь положил, лишь бы мои родные были целы. Конечно, нечего было ожидать другого, если я добровольно на это пошла, но почему совершенно чужой человек искал варианты, а мои родные — нет.

— Я выйду, — Леша целует мою ладонь, поднимает голову и играет желваками. на мою мать не смотрит, она тоже не произносит ни слова. Как будто тут я вообще сама нахожусь.

Меня берет злость.

— Не надо выходить, — указываю Давыдову совсем другим тоном, таким, что аж у самой кровь в жилах стынет. Интонации учтиво показывает, как именно я отношусь к данной ситуации.

— Вам надо поговорить, я буду прямо за дверью, — бескомпромиссно заявляет Давыдов, и я бросаю в него недовольный взгляд.

Я бы хотела просто в тишине побыть, а не снова выяснять отношения с матерью.

Как только Давыдов выходит, она садится на его место, и теперь я по-настоящему не понимаю, как себя с ней вести и о чем говорить.

Только обида душит горло.

— Я понимаю, что ты не хочешь со мной говорить. И понимаю, что ты никогда меня не простишь, но все же. Я прошу у тебя прощения. Какой бы я плохой ни была, я твоя мама, и я тебя люблю, как бы тебе не казалось иначе, — произносит ломающимся голосом. — И я очень переживала, я волновалась о тебе, места себе не находила. Понятия не имела, что с тобой и где ты. Папа поднял все свои связи вместе с Кириллом, — на последнем она спотыкается.

С Кириллом.

Она называется его по имени? Я печально улыбаюсь, ощущая одновременно саднящую боль на губах и в груди, это сложно вынести.

— Мама, он меня убивал. Планомерно и изощренно, а ты называешь его Кириллом? Это ублюдок, садист и убийца, и если ты еще не поняла, то я тебе скажу: если бы не вмешались другие, сегодня ты бы сидела у меня на могиле. Понимаешь? Мне все казалось, что я должна вас защитить, но спустя столько лет защищать меня должны были вы, вы, мои родители, а не я, ваша дочь, ценой собственной жизни! — срываюсь и чувствую, как по щекам снова текут слезы.

Почему я должна такие простые вещи пояснять взрослому человеку?!

Нервный смех душит, а одновременно с тем я плачу. Плачет и мама, стирает слезы, тянется ко мне, но я отворачиваюсь. Мне не надо от нее нежности, она больно била меня много лет подряд.

— Мы с папой думали, как сделать так, чтобы тебя вытянуть. Мы работали над этим, мы старались сделать кое-что, чтобы минимизировать риски… для всех.

— Знаешь, мам. Я сама виновата. Не надо было делать то, что я сделала, все мы взрослые люди, но я не знала, что все будет так. Если хочешь — я была к этому не готова. И быть может, знай я наперед, как все это будет, может и не согласилась бы. Лучше сидеть в тюрьме и быть бедным, чем проживать все то, что проживала я. Это бесчеловечно, это неправильно, никто не должен это выносить!