Книга Без права на чувства, страница 98 – Ольга Сахалинская

"Мирон, привет. Докладываю, как обещал. Передал Арине флешку. Она закрылась в комнате, сидит там, не выходит. И постоянно, на репите, слушает что-то, похожее на рэп."

Таращусь на эти слова. Ту самую флешку. Ту самую запись, где я зачитал под бит тот самый неуклюжий, честный текст. Текст о ней. Она слушает… На репите.

И посреди этого ада, после ссоры с отцом, рухнувших надежд, это сообщение становится лучиком света. Крошечным, едва заметным, но светом в конце тоннеля. Может быть, еще не все потеряно. Может быть, стена не такая уж и неприступная.

Три дня я провожу в четырех стенах, вязну в ноябрьском полумраке, который кажется продолжением моего состояния. Воздух спертый, пахнет остывшим кофе и остатками пиццы. И дело не в болезни — просто не хочется никого видеть. В голове, как заезженная пластинка, крутится ссора с отцом. Обрывки фраз, упрёки, хлопок двери — всё повторяется, не давая покоя. Злость рассеивается, оставляя вину и растерянность. Да, я перегнул. Наговорил лишнего, сорвался. Но и отец не лучше! Он знает, как надавить на больное, зацепить за живое.

Стою у окна, смотрю, как сумерки проглатывают город, и чувствую себя потерянным. В этой тоске есть что-то подростковое, беспомощное.

Звенит телефон. Сердце пропускает удар. На экране высвечивается «Отец». Так он у меня записан. Это говорит о наших отношениях.

Поднимаю трубку с неохотой. Кажется, она весит центнер.

— Мирон, здравствуй, — голос вкрадчивый, уставший, без обычной металлической нотки. — Мне нужно с тобой поговорить. Завтра жду в компании к десяти.

Во рту становится сухо. Первый импульс — отказаться, хлопнуть дверью, даже по телефону.

— Не думаю, что нам есть что обсуждать, — пытаюсь возразить.

Хотя любопытство уже точит изнутри. Что он хочет?

— Есть, — отрезает он. Коротко и доходчиво.

Пауза. Слышу его ровное дыхание на том конце провода.

Тон не оставляет выбора.

Хочется бросить трубку, но теплится глупая надежда. А что, если?..

— Хорошо, — бормочу, ненавидя себя за уступчивость.

Следующим утром ровно в десять я настороженно вхожу в его кабинет. Знакомое до боли пространство: запах дорогой кожи, дерева и кофе, гигантский стол, за которым он — властитель мира. Он сидит в бумагах. Замечаю свою папку с распечатками. Отрывается и вскидывает взгляд поверх очков.

Замираю. Вопреки ожиданиям, в его глазах — ни гнева, ни раздражения, ни ледяного презрения.

— Присаживайся, — спокойно говорит он, указывая на стул.

Опускаюсь. Каждая мышца напряжена. Спина деревянная, пальцы сжимаются в кулаки.

— Я всё проверил, сын, — начинает говорить отец, откладывая ручку. — Назначил независимую экспертизу. Другую, независимую. И ты был прав.

Будто что-то щёлкает внутри. Не верю своим ушам.

— Заключение экспертов оказалось… не совсем соответствующим действительности, — продолжает он, и я слышу сдержанную злость. Но не на меня.

— Что ты имеешь в виду? — осторожно спрашиваю, боясь спугнуть этот поворот.

— Твоя девочка… — изучающе рассматривает меня. — Была права. Данные шокируют. Есть основания полагать, что первоначальное заключение — липа. Меня обманули.

Он смотрит прямо, и я вижу то, чего не видел много лет. Не одобрение, уважение. И — стыд. Глубокий стыд.

— Прости, сын. Я был слеп и скептичен. Ты проявил принципиальность, а я… повёл себя как скряга.