Книга Шпильками по самомнению, страница 28 – Екатерина Мордвинцева

Его слова были как заклинание. Они лишали её воли к сопротивлению не силой, а какой-то чудовищной, гипнотической правдой. Он был прав. Она сбежала. И теперь, загнанная в угол, она не хотела возвращаться обратно. Страх перед ним начал уступать место чему-то другому — остром, жгучему предвкушению того, что должно случиться.

Она видела, как его взгляд опустился на её губы. Видела, как его зрачки расширились, поглотив золотистые искорки. Видела, как напряглись мышцы его шеи, как сжались челюсти. Он боролся с собой. С инстинктом просто взять то, что было так близко и так отчаянно сопротивлялось.

Алиса не отводила глаз. Её дыхание, наконец, выровнялось, став глубоким и тяжёлым, в такт его дыханию. Её тело, прижатое к стене, больше не было скованным от ужаса. Оно было напряжено, как струна, готовая либо лопнуть, либо зазвенеть от одного прикосновения.

В этом гулком полумраке, в этой грязной, реальной тишине, отгороженной от фальшивого мира клуба, они существовали вне времени, вне правил. Только они двое. И невысказанная, давящая тяжесть того, что должно было произойти между ними.

Он наклонился. Медленно, давая ей последний шанс отвернуться, выскользнуть, крикнуть.

Алиса закрыла глаза.

Когда Алиса закрыла глаза, мир не потемнел. Он сузился до тактильных ощущений, до звуков, до вибраций. Она чувствовала холод штукатурки сквозь тонкий шёлк платья на своей спине. Чувствовала тяжёлое, тёплое присутствие его тела в сантиметре от своего. Слышала его дыхание — не ровное теперь, а сбитое, прерывистое, с лёгким, едва уловимым хрипом на вдохе. Слышала гул собственной крови в ушах, заглушающий далёкий бас.

Она ждала. Ждала его прикосновения, его губ, его мести или его милости — она уже не могла отличить одно от другого. Но прикосновения не было. Была только эта невыносимая, электрическая пустота между их телами, заряженная тысячью невысказанных слов и несовершившихся действий.

Она открыла глаза.

Он не поцеловал её. Он смотрел. Его лицо было так близко, что она видела мельчайшие детали: тёмные точки на радужке вокруг зрачков, короткие, тёмные ресницы, тонкую сетку морщин у внешних уголков глаз, которые говорили не о возрасте, а о привычке щуриться, оценивая что-то. Его губы были слегка приоткрыты. В его взгляде не было уже ни насмешки, ни расчётливого интереса. Там бушевала настоящая, неприкрытая буря. Ярость от унижения смешивалась с диким, животным восхищением, азарт охотника — с чем-то, что было похоже на растерянность, почти на страх перед той силой, которую она над ним имела. Она видела в его глазах отражение своего собственного смятения: страх, желание, ярость, любопытство — всё свалено в один пылающий котёл.

Они смотрели друг другу в глаза, и в этом молчаливом диалоге был выложен весь их вечер. Каждая колкость, каждый вызов, каждый взгляд, каждый миг на танцполе, ледяная жидкость на его лице… Всё это висело между ними, как горючая смесь, ждущая искры.

Искрой стало движение. Не его. Не её. Общее.

Она увидела, как его зрачки расширяются ещё больше, поглощая весь свет, как мускулы на его щеках напрягаются. И в тот же самый миг, её собственное тело, больше не подчиняющееся приказам разума, сделало едва заметное движение навстречу. Не отталкиваясь от стены, а просто расслабившись, позволив гравитации и этому невероятному притяжению сделать свою работу.