Книга Шпильками по самомнению, страница 32 – Екатерина Мордвинцева

Она не сказала «нет». Она сделала шаг к нему. Один. Медленный. Вызывающий.

Этого было достаточно.

Он набросился на неё не как любовник, а как стихия. Его губы вновь нашли её губы, но теперь в этом поцелуе не было ничего, кроме голодной, ненасытной потребности. Его руки рывком стащили с неё пальто, которое упало на пол бесформенной кучей. Потом его пальцы нашли молнию на её платье. Резкий, грубый звук расстегивания разрезал тишину. Шёлк соскользнул с её плеч, упал к её ногам, оставив её стоять в одном только тёмном белье и этих дурацких, невероятно высоких каблуках.

Он оторвался, чтобы окинуть её взглядом. Его взгляд был настолько интенсивным, настолько пожирающим, что ей казалось, он оставляет ожоги на её коже. Он не сказал, что она красива. Он просто смотрел, и в его взгляде читалось торжествующее обладание и дикое удивление, как будто он и сам не верил, что эта аномалия теперь здесь, перед ним.

Потом его руки, сильные, шершавые, были везде. Срывая с неё остатки одежды, исследуя, зажигая огнём каждое прикосновение. Не было нежности. Была точность. Грубая, безжалостная точность хирурга, знающего, где находятся все нервные окончания. Его рот и зубы оставляли следы на её шее, груди, животе. Это не была ласка. Это было мечение территории. И она отвечала тем же: впиваясь ногтями в его спину, срывая с него мокрую рубашку, чувствуя под ладонями рельеф его тела — каждую мышцу, каждый шрам, каждую кость.

Они двигались к огромной кровати, спотыкаясь, не разрывая контакта, как два сражающихся зверя. Когда её спина коснулась холодного шёлка простыней, он замер над ней на мгновение, его тень закрывала весь свет от окон. В его глазах бушевала последняя битва — между желанием просто взять и чем-то более сложным, что мешало ему. Но побеждало желание.

Он вошёл в неё резко, без предупреждения, заполняя её собой так полно, что у неё вырвался не крик, а глухой, захлёбывающийся стон. Боль была острой, короткой и тут же растворилась в волне такого всепоглощающего, животного удовольствия, что её сознание на секунду померкло. Это было не похоже ни на что. Это было вторжение, завоевание, разрушение всех внутренних стен.

И она приняла его. Не как жертва, а как соучастница разрушения. Её бёдра поднялись навстречу его толчкам, её ноги обвились вокруг его поясницы, её руки вцепились в его плечи. Они двигались в бешеном, неистовом ритме, не пытаясь доставить удовольствие, а пытаясь поглотить, уничтожить друг друга в этом акте. Звуки, которые они издавали, были хриплыми, рычащими, лишёнными всякой человечности. Это была чистока физиология, возведённая в абсолют.

Алиса смотрела в потолок, на отражение городских огней, но не видела их. Она видела вспышки внутри себя. Каждый толчок был ударом молота по хрустальной клетке её старой жизни. С каждым стоном вырывалась наружу частица той правильной, замороженной Алисы. Она чувствовала, как что-то внутри неё ломается, тает, испаряется под этим напором. И это было не страшно. Это было освобождение.

Он пригнулся к её уху, его дыхание было горячим и прерывистым.

— Смотритель… — прошептал он, и в его голосе была не насмешка, а что-то вроде изумления перед силой, которую он в ней встретил.

— Тихо, — выдохнула она в ответ, закусывая его плечо, чтобы не закричать, когда волна оргазма, неожиданная и сокрушительная, накрыла её с головой, выбивая последний воздух из лёгких, заставляя её тело выгнуться и затрепетать в судорогах, которые казались бесконечными.