Книга Шпильками по самомнению, страница 91 – Екатерина Мордвинцева

Слёзы текли по его щекам. Тихие, беззвучные. Он не пытался их скрыть.

— Ты сказала в прошлый раз, что я не опоздал. Но я опоздал. Я опоздал увидеть правду вовремя. И из-за этого ты ушла. Из-за этого ты плакала. Из-за этого мы потеряли время, которое могли бы провести… иначе.

Алиса сидела, окаменев. Вся горечь, все унижения, вся боль от той истории с Евой — всё это теперь переплавлялось во что-то новое. Не в прощение. Не сразу. Но в понимание. Чудовищный пазл складывался. Его холодность тогда, его раздражение — это была не реакция на её «истерику». Это была ярость человека, который чувствует, что игра выходит из-под контроля, но не понимает, что противник не он и не она, а кто-то третий, бьющий из тени.

Она смотрела на него — этого могущественного, сломленного человека на коленях, который каялся не в слабости, а в самой своей силе, обращённой в слепоту.

— Встань, — тихо сказала она.

Он послушался, поднялся, но не отошёл. Стоял, опустив голову, как ждущий приговора.

Алиса встала перед ним. Она подняла руку и медленно, давая ему время отстраниться, прикоснулась ладонью к его щеке. Его кожа была влажной от слёз и холодной.

— Я ненавидела тебя тогда, — сказала она, и её голос был ровным. — Я ненавидела тебя за это равнодушие. Теперь я понимаю, что это было не равнодушие. Это была… профессиональная деформация. Ты был настолько поглощён своей войной, своей игрой, что разучился видеть живых людей. Даже того, кто стал для тебя важен.

Она убрала руку.

— Ты прав. Ты опоздал. Мы оба что-то потеряли. Доверие, которое только начало расти. Время. Нервы. — Она сделала паузу. — Но ты успел. Успел разобраться. Успел показать мне это. Не чтобы оправдаться. Чтобы я знала всю правду. Даже самую уродливую.

Он молчал, только его взгляд, полный муки и надежды, впивался в неё.

— Мне нужно время, — сказала она честно. — Чтобы переварить это. Чтобы отделить ту боль, что причинила мне Ева, от той, что причинил ты. Она была оружием. Ты… ты был слепым орудием в своих же руках. И в этом, наверное, ещё обиднее.

Он кивнул, не в силах вымолвить слово.

— Но есть одна вещь, — продолжила она, и в её голосе прозвучала твёрдость. — Теперь, когда ты это знаешь… что ты будешь делать с этим знанием? С этой своей «профессиональной деформацией»?

Он глубоко вдохнул, выпрямился. В его глазах, сквозь боль, пробилась знакомая, стальная решимость, но теперь она была направлена не вовне, а внутрь.

— Я буду учиться видеть. Каждый день. Я буду ошибаться. Буду снова скатываться в старые схемы. Но я даю тебе слово — я буду ломать их. Своими руками. Потому что теперь я знаю цену слепоте. И я не хочу больше быть слепым. Ни к тебе. Ни к себе. Ни к тем, кто пытается нам навредить.

Он не просил её остаться. Не просил второго шанса. Он просто декларировал своё намерение меняться. Независимо от её решения. Это был его выбор. Его искупление.

Алиса посмотрела на планшет, лежащий на столе, на эти уродливые строки предательства и манипуляции. Потом снова на него. На этого человека, который только что вывернул наизнанку свою гордыню и показал ей самое уязвимое и самое гнилое место в своей душе.

Боль ещё была там. Глухая, ноющая. Но к ней теперь примешивалось что-то ещё. Не доверие. Ещё нет. Но… уважение. К его жестокой честности. К его готовности снести до основания свои же крепости, оказавшиеся слепыми стенами.